— Возьмем его, пускай развлекает! — рассмеялся Дин.
Парень оказался оборванным очкастым безумцем, он шел, читая замызганную дешевую книжонку, которую отыскал в водопропускной трубе у дороги.
Забравшись в машину, он продолжал читать; он был невероятно грязен и вдобавок покрылся какой-то коростой.
Он сказал, что зовут его Хайман Соломон и что он идет пешком через все США, стучится, а иной раз и колотит ногами в двери еврейских домов и требует денег:
«Дайте мне денег на еду, я еврей».
Он утверждал, что это неплохо срабатывает и ему частенько помогают.
Мы спросили, что он читает.
Он не знал.
Он и не потрудился взглянуть на название.
Всматривался он только в слова, да так, словно нашел подлинную Тору там, где ей и место, — в пустыне.
— Видишь?
Видишь?
Видишь? — тыча меня в бок, кудахтал Дин.
— Я же говорил, поразвлекаемся.
Каждый человек — это кайф, старина!
Мы довезли Соломона до самого Тестамента.
Брат мой уже жил в новом доме, на другом конце города.
Вновь мы ехали по той же длинной, открытой всем ветрам улице с железнодорожной колеей посередине, с грустными замкнутыми южанами, слоняющимися у скобяных лавок и дешевых магазинчиков.
Соломон сказал:
— Я вижу, вам, ребята, нужно немного денег, чтобы продолжить путешествие.
Подождите, я сейчас вырулю несколько долларов в каком-нибудь еврейском доме и поеду с вами до самой Алабамы.
Дин был вне себя от радости. Мы с ним помчались покупать на завтрак хлеб и сыр.
Мерилу с Эдом остались в машине.
Битых два часа дожидались мы в Тестаменте Хаймана Соломона; где-то в городе он тусовался, добывая свой хлеб, но мы его так больше и не увидели.
Солнце уже окрашивалось в багровый цвет и клонилось к закату.
Так и не дождавшись Соломона, мы выехали из Тестамента.
— Теперь ты видишь, Сал, Бог и в самом деле есть, ведь мы то и дело застреваем в этом городе, куда бы ни ехали. И обрати внимание на его странное библейское название, да еще и этот странный библейский тип, из-за которого мы снова здесь остановились, а все на свете взаимосвязано, вот так и дождь связывает друг с другом всех на всей земле, по очереди касаясь каждого… Дин говорил без умолку. Его переполняла радость, переполняла кипучая энергия.
Страна вдруг представилась нам с ним устрицей, готовой раскрыть перед нами створки своей раковины, а внутри была жемчужина, жемчужина была там.
Мы мчались на юг.
По дороге мы взяли еще одного попутчика.
Он оказался грустным пареньком, заявившим, что у него есть тетушка, которая держит бакалейную лавку в Данне, Северная Каролина, сразу за Файетвиллем.
— А там ты сможешь вышибить из нее доллар?
Вот это разговор!
Прекрасно!
Поехали!
В Данне мы оказались через час, в сумерки.
Мы направились туда, где, как сказал паренек, была бакалейная лавка его тетушки.
На мрачноватой улочке, упиравшейся в фабричную стену, действительно стояла бакалейная лавка, однако тетушки там никакой не было.
Нам стало интересно, зачем малыш заговаривает нам зубы.
Мы спросили, далеко ли он едет; он не знал.
Оказывается, он нас просто разыграл. Давным-давно, обстряпывая какую-то забытую сомнительную авантюру, он увидел в Данне бакалейную лавку, и эта сказка оказалась первой из тех, на какие был способен его возбужденный, помрачившийся рассудок.
Мы купили ему пирожок с сосиской, но Дин заявил, что взять с собой мы его не сможем, иначе нам негде будет спать и некуда сажать попутчиков, которые могли бы купить немного горючего.
Грустно, но это была правда.
Мы покинули его в Данне перед наступлением ночи.
Я вел машину по Южной Каролине до самого Мэйкона, Джорджия, а Дин, Мерилу и Эд спали.
Совершенно один в ночи, я отдался собственным мыслям, стараясь лишь держаться белой полосы на освещенной дороге.
Что я делаю?
Куда еду?
Скоро все узнаю.
Проехав Мэйкон, я устал как пес и разбудил Дина, чтобы тот меня сменил.