По ту сторону дороги, у железнодорожного полотна, стояла цистерна для воды с надписью «Шелтон».
— Черт меня подери, — изумленно произнес Эдди, — я ведь уже бывал в этом городишке!
Это было много лет назад, во время войны, ночью, поздней ночью, когда все спали.
Я вышел на платформу покурить — и вот те на! — мы попали прямо в никуда, темень хоть глаз выколи, я поднял голову и увидел надпись «Шелтон» на той же самой цистерне.
Ехали мы к Тихому океану, все эти чертовы безмозглые бездельники храпели, а мы остановились всего на несколько минут — наверно, запастись топливом, а потом двинулись дальше.
Черт меня подери, это же Шелтон!
Я всегда ненавидел это место, с тех самых пор!
В Шелтоне мы и застряли.
Как и в Давенпорте, Айова, все машины почему-то оказывались фермерскими, лишь время от времени попадались туристские автомобили, что еще хуже — со стариками за рулем и их женами, тычущими пальцем в достопримечательности или изучающими карту, а то и с недоверием оглядывающими все вокруг, откинувшись на сиденье.
Дождь усилился, и Эдди схватил насморк: одет он был очень легко.
Я извлек из своего парусинового мешка шерстяную клетчатую рубаху, и он ее надел.
Ему стало немного лучше.
Зато простудился я.
В какой-то покосившейся индейской лавчонке я купил пастилки от кашля.
Потом я зашел в крошечную, тесную почтовую контору и отправил тетушке грошовую открытку.
Мы вернулись на мрачную дорогу.
И вновь она была прямо напротив нас, эта надпись «Шелтон» на цистерне.
Мимо пронесся «Рок-Айленд».
Замелькали размытые черты пассажиров пульмановских вагонов.
Поезд с воем унесся по равнинам туда, куда мы так вожделенно стремились.
Хлынул настоящий ливень.
Остановив машину на левой стороне дороги, к нам направился долговязый человек в галлоновой шляпе. Он был похож на шерифа.
Каждый из нас принялся наскоро сочинять свою небылицу.
Он не спеша подошел.
— Вы, ребята, едете, чтобы куда-то добраться, или просто едете?
Мы не поняли его вопроса, а это был чертовски хороший вопрос.
— А что? — спросили мы.
— Просто я владелец разъездных аттракционов, они сейчас стоят в нескольких милях отсюда по этой дороге, и мне нужны ребята, которые не прочь подзаработать.
У меня есть концессия на рулетку и концессия на деревянные обручи — знаете, хочешь попытать счастья — попробуй набросить их на кукол.
Захотите на меня работать — получите тридцать процентов выручки.
— А жилье и харчи?
— Койку получите, а еду нет.
Есть придется в городе.
Мы же переезжаем с места на место.
Мы задумались.
— Это хороший шанс, — сказал он и стал терпеливо дожидаться нашего решения.
Мы были ошарашены и не знали, что сказать. Что до меня, то я не желал связываться ни с какими аттракционами.
Мне страшно хотелось поскорее добраться до своей денверской шайки.
— Даже и не знаю, — сказал я, — по правде говоря, я очень спешу, боюсь, у меня просто нет времени.
Эдди ответил то же самое, и тогда старик махнул рукой, ленивой походкой вернулся к машине и уехал.
Только мы его и видели.
Ненадолго это привело нас в веселое расположение духа, и мы принялись фантазировать, что бы из всего этого вышло.
Мне представился темный пыльный вечер на равнинах, представилось, как бредут мимо небрасские семьи с их румяными детишками, которые с благоговением смотрят вокруг, и я понял, что мне было бы просто противно дурачить их всеми этими дешевыми балаганными трюками.
Да еще и чертово колесо, крутящееся в двухмерной тьме, и — Боже милостивый! — печальная музыка карусели, и надо немедленно ехать — а я сплю на мешковине в каком-нибудь золоченом фургоне.
Попутчиком Эдди оказался довольно рассеянным.
Мимо нас прокатил странный ветхий драндулет, которым управлял старик. Сооружен он был, кажется, из алюминия и по форме напоминал ящик — без сомнения, это был трейлер, но невообразимый, шаткий самодельный небрасский трейлер.
Старик, который ехал очень медленно, остановился.
Мы бросились к нему, а он заявил, что может взять только одного. Эдди, ни слова не говоря, вскочил в машину, которая с грохотом неторопливо скрылась из виду. А моя шерстяная клетчатая рубаха так и осталась на нем.
Что ж, увы и ax! — пришлось мне с ней распрощаться. В конце концов, дорожил я ею лишь из сентиментальных соображений.
В нашем несчастном, Богом забытом Шелтоне я прождал целую вечность — несколько часов, — и каждую минуту мне казалось, что вот-вот наступит ночь. На самом-то деле до вечера было еще далеко, просто день стоял пасмурный.