Мы вышли подышать и вдруг оба замерли от радости, осознав, что в окружающей нас тьме растет ароматная зеленая трава и пахнет свежим навозом и теплой рекой.
— Мы на Юге!
Зима позади!
Слабый проблеск дня осветил побеги у обочины.
Я сделал глубокий вдох. Сквозь тьму проревел паровоз, направляющийся в Мобил.
Туда ехали и мы.
Я снял рубашку, я ликовал.
С десяток миль вниз по дороге, до заправочной станции, Дин ехал с выключенным двигателем. Заметив, что служитель крепко спит за столом, он выпрыгнул из машины, неслышно наполнил бак, проследил, чтобы не зазвенел звонок, и укатил, словно араб, обеспечив успех нашего паломничества полным баком бензина.
Я уснул и пробудился от бешеных, ликующих звуков музыки. Дин болтал с Мерилу, а мимо проплывала бескрайняя зеленая страна.
— Где мы?
— Только что проехали верхушку Флориды, старина, называется Фломатон.
Флорида!
Мы катили вниз, к прибрежным равнинам и к Мобилу. Вверху перед нами парили громадные облака Мексиканского залива.
Прошло лишь тридцать два часа с тех пор, как мы распрощались со всеми в грязных снегах Севера.
Мы остановились у бензоколонки, и там, пока Мерилу каталась вокруг бензобаков на плечах у Дина, Данкел вошел внутрь и без всяких особых усилий стащил три пачки сигарет.
Мы превратились в отчаянных наглецов.
Въезжая по длинному, забитому транспортом шоссе в Мобил, мы сняли зимнюю одежду и наслаждались южным теплом.
Именно тогда Дин повел рассказ о своей жизни, и тогда он, проехав Мобил, на пересечении дорог наткнулся на затор, образованный машинами, водители которых шумно пререкались друг с другом, и, вместо того чтобы проскользнуть мимо, объехав их, промчался прямиком по малой дорожке у заправочной станции, не сбавляя своих неизменных континентальных семидесяти миль в час.
Люди позади нас разинули рты.
Повествования своего Дин не прерывал.
— Хотите — верьте, хотите — нет, но в девять лет я уже связался с девчонкой по имени Милли Мэйфер, мы встречались за гаражом Рода на Грант-стрит — на той самой улице в Денвере, где жил Карло.
Отец тогда еще работал в жестяной мастерской.
Помню, как моя тетушка вопила из окна:
«Чем это ты там за гаражом занимаешься?»
Ах, милая Мерилу, знал бы я тебя в ту пору!
Воображаю, какой сладенькой ты была в девять лет!
Он маниакально захихикал, сунул ей палец в рот и облизнул его, а потом провел ее рукой по своему телу.
Она сидела, безмятежно улыбаясь.
Детина Эд Данкел смотрел в окошко и разговаривал сам с собой:
— Да, сэр, той ночью я решил, что я призрак.
И еще одна вещь его занимала: что скажет в Новом Орлеане Галатея Данкел.
Дин продолжал:
— Как-то раз я проехал на товарняке от Нью-Мексико до самого Лос-Анджелеса — мне было лет одиннадцать, и где-то по дороге я потерял отца. Все мы тогда скитались вместе с бродягами. Со мной был малый по прозвищу Краснокожий Детина, отец валялся пьяный в товарном вагоне — он поехал, а мы с Детиной отстали, после этого я не видел отца несколько месяцев.
До самой Калифорнии я ехал на длиннющем товарняке, он просто летел — первоклассный товарняк, «Молния пустыни».
И всю дорогу я просидел на сцепке — можете себе представить, как это опасно, но тогда я был ребенком и не испугался. Под мышкой я сжимал батон хлеба, а другой рукой уцепился за тормозной рычаг.
Это не сказка, это чистая правда.
Когда я добрался до Лос-Анджелеса, то так помирал с голодухи, так хотел молока и сливок, что пошел работать на маслодельню, и первое, что сделал, — это выпил две кварты густых сливок и все выблевал.
— Бедный Дин, — сказала Мерилу и поцеловала его.
Он гордо смотрел вперед.
Он любил ее.
Неожиданно впереди показались голубые воды залива, и в то же мгновение по радио началась абсолютно безумная передача. Это было диск-жокейское шоу «Цыплячий джаз и гамбо» из Нового Орлеана, сплошь состоявшее из бешеных негритянских джазовых записей, причем ведущий постоянно твердил:
«Ни о чем не беспокойтесь!»
В ночи мы с радостью увидели перед собой Новый Орлеан.
Дин провел руками по рулевому колесу:
— Ну теперь-то мы позабавимся!
В сумерках мы въехали на гудящие улицы Нового Орлеана.
— Вы только внюхайтесь в этих людей! — орал Дин, высунувшись в окошко и потягивая носом.
— Ах!
Господи!
Жизнь!