— Он объехал трамвай.
— Да!
— Он поддал газу и завертел головой, разглядывая девушек.
— Посмотрите на нее!
Воздух в Новом Орлеане был таким свежим, что казалось, его доставляют туда в надушенных шелковых платочках; а еще был запах реки и в самом деле запах людей, и ила, и черной патоки, и всевозможных тропических испарений — после сухих льдов северной зимы мы чуяли все это особенно остро.
Мы ерзали от нетерпения.
— А на эту полюбуйтесь! — вопил Дин, показывая на другую женщину.
— Да, я люблю женщин, люблю, люблю!
По-моему, женщины прекрасны!
Я люблю женщин!
Он сплюнул в окошко, застонал и схватился за голову.
От возбуждения и усталости со лба у него падали крупные капли пота.
Мы вкатили машину на алжирский паром и вскоре обнаружили, что переплываем Миссисипи.
— А теперь все должны выйти полюбоваться рекой и людьми и насладиться запахом окружающего мира, — сказал Дин, пытаясь совладать с темными очками и сигаретами и одновременно выскакивая из машины, как черт из табакерки.
Мы последовали за ним.
Облокотившись о поручень, мы глядели на великую бурую мать всех рек, несущую из срединной Америки свои воды, словно стремительный поток истерзанных душ, а с водами — бревна Монтаны, речную тину Дакоты, горные долины Айовы и все то, что затонуло в Три-Форкс, где во льдах берет свое начало тайна.
На одном берегу остался дымный Новый Орлеан, а на другом готовился к столкновению с нами старый сонный Алжир с его перекошенными деревянными причалами.
В послеполуденную жару трудились негры, поддерживая в топке парома красное пламя, от которого завоняли покрышки нашей машины.
Дин любовался неграми, приплясывая от жарищи.
Он носился по палубе и взбегал по лестнице в своих полуспущенных, сползших с живота мешковатых брюках.
Неожиданно я увидел, как он, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, стоит на ходовом мостике.
Казалось, он вот-вот взлетит.
По всему судну раздавался его безумный смех:
«Хи-хи-хи-хи-хии!»
Мерилу была с ним.
Одним духом обежал он весь паром и вернулся с рассказом обо всем, что увидел, а потом, как раз когда все загудели, требуя проезда, впрыгнул в машину, мы соскользнули с парома, обогнав в тесноте две-три легковушки, и через минуту уже мчались по Алжиру.
— Куда?
Куда? — орал Дин.
Перво-наперво мы решили умыться на заправочной станции, а заодно справиться о местонахождении Буйвола.
В лучах нагонявшего дремоту заходящего солнца играли маленькие дети, прогуливались голоногие девушки в платочках и хлопчатобумажных блузках.
Дин побежал и осмотрел всю улицу, он ничего не желал упускать.
Оглядываясь по сторонам, он кивал и почесывал живот.
Откинувшись на сиденье и надвинув на глаза шляпу, Детина Эд улыбался Дину.
Я уселся на крыло автомобиля.
Мерилу удалилась в уборную.
От поросших кустарником берегов, где едва различимые люди с удочками ловят рыбу, от погруженной в сон дельты, которая простирается в глубь багровеющей земли, исполинская вздыбленная река резко поворачивает свое главное русло к Алжиру и с несказанным громыханием обвивается вокруг него змеей.
Казалось, сонный полуостровной Алжир со всеми его лачугами и их трудолюбивыми обитателями в один прекрасный день смоет водой.
Косо садилось солнце, стрекотали насекомые, стонали ужасные воды.
Мы направились к дому Старого Буйвола Ли, который находился в пригороде, неподалеку от дамбы.
Дом этот стоял у дороги, бежавшей через заболоченное поле.
Это была ветхая развалюха, обнесенная покосившейся верандой, с плакучими ивами во дворе. Трава поднялась почти на метр, старая ограда клонилась к земле, деревянные сараи завалились.
Во дворе не было ни души.
Мы въехали во двор и увидели на задней веранде корыта.
Я вышел из машины и направился к двери.
В проеме стояла Джейн Ли. Прикрыв ладонью глаза, она смотрела в сторону солнца.
— Джейн, — сказал я.
— Это я.
Это мы.
Она это знала.
— Да, я знаю.