«Он за версту чует крыс и стукачей» — прострелил в стене дыру, куда свободно могли бы пролезть и полсотни крыс.
На стене висела картина: безобразный ветхий двухэтажный дом.
Друзья спрашивали:
— Зачем ты повесил эту безобразную вещь? На что Буйвол отвечал:
— Я люблю ее, потому что она безобразна.
На этом принципе строилась вся его жизнь.
Однажды я постучался в его каморку в трущобах нью-йоркской 60-й улицы, и дверь он открыл в котелке, жилете на голое тело и длинных полосатых брюках карточного шулера. В руках у него была кастрюля, в кастрюле — птичий корм, и он пытался растолочь эти семена, чтобы их можно было заворачивать в сигареты.
Пробовал он и кипятить микстуру от кашля с кодеином, пока не останется одна черная каша, — получалось не совсем то, что надо.
Долгие часы он проводил с Шекспиром —
«Бессмертным Бардом», как он его называл, — на коленях.
В Новом Орлеане Шекспира на его коленях сменили «Кодексы майя», и, даже если он с кем-нибудь разговаривал, книга неизменно была раскрыта.
Как-то я спросил:
— Что с нами будет, когда мы умрем? И он ответил:
— Когда ты умираешь, ты просто мертв, вот и все.
В комнате он держал набор цепей, которые, как он объяснил, использовал со своим психоаналитиком. Они экспериментировали с наркоанализом и обнаружили, что в Старом Буйволе уживаются семь независимых друг от друга индивидуальностей, одна хуже другой, а самая последняя — это буйный идиот, которого следует сдерживать с помощью цепей.
Вершинной индивидуальностью был английский лорд, а на самом дне — идиот.
Где-то посередине он был старым негром, который вместе со всеми остальными дожидался своей очереди и говорил:
— Вон те — ублюдки, те — вроде как нет, вот и весь сказ.
У Буйвола был сентиментальный пунктик насчет старых времен, особенно насчет Америки десятых годов, когда морфий можно было купить в аптеке без рецепта, когда вечерами китайцы, сидя у окна, курили опиум и страна была невозделанной, мятежной и вольной, а ее богатств и свободы хватало на всех.
Больше всего на свете он ненавидел вашингтонскую бюрократию, на втором месте были либералы, потом — копы.
Все свое время он проводил в разговорах, обучая других.
Его словам благоговейно внимала Джейн; слушали его и я, и Дин, а прежде — и Карло Маркс.
Все мы у него учились.
Он был серым, неприметным малым, на которого вы не обратили бы внимания на улице, если бы, всмотревшись, не увидали его свирепый, удивительно подвижный череп — настоящий канзасский священник, в исступлении вершащий свои необыкновенные экзотические таинства.
Он изучал медицину в Вене, изучал антропологию и прочел все на свете. А теперь он принимался за главное свое дело — изучение ночи и того, что творится на улицах жизни.
Он сидел в своем кресле. Джейн принесла напитки — мартини.
Шторы подле его кресла всегда были задернуты, днем и ночью: это был его уголок.
На коленях у него были «Кодексы майя» и духовое ружье, которое он время от времени вскидывал, чтобы выстрелить через всю комнату бензедриновым тюбиком.
Я то и дело бегал поднимать с пола новые патроны.
Мы все стреляли, не прерывая разговора.
Буйволу было любопытно узнать цель нашего путешествия.
Он вглядывался в нас и шмыгал носом — «ффамп», словно звучал пустой бак.
— Ну, Дин, я хочу, чтобы ты минутку посидел спокойно и объяснил мне, зачем это тебе понадобилось ехать через всю страну.
Дин только и мог, что покраснеть и сказать:
— Ладно, ты же знаешь, как это бывает.
— Сал, зачем ты едешь на Побережье?
— Да я всего на несколько дней.
Мне надо вернуться к началу учебы.
— В чем там дело с этим Эдом Данкелом?
Что он за тип?
В тот момент Эд в спальне задабривал Галатею. Примирение далось ему легко и не отняло много времени.
Мы не знали, что сказать Буйволу об Эде Данкеле.
Поняв, что мы сами о себе ничего не знаем, он извлек откуда-то три сигареты с травкой и велел нам не церемониться — скоро будет готов ужин.
— Ничто на свете так не возбуждает аппетита.
Как-то под травкой я съел в буфете отвратительный гамбургер, и мне показалось, что я никогда не едал ничего вкуснее.
На прошлой неделе я вернулся из Хьюстона, ездил туда к Дейлу насчет нашего коровьего гороха.
Как-то утром, когда я спал в мотеле, меня вдруг будто сдуло с кровати.
Один полоумный пристрелил в соседнем номере свою жену.
Поднялась суматоха, этот малый сел себе в машину и уехал, а дробовик свой оставил на полу в подарок шерифу.
В конце концов его поймали в Хоуме, он был пьян как сапожник.