В наше время человек больше не может быть в безопасности, если разъезжает по стране без оружия.
— Он оттянул полу пиджака и показал нам свой револьвер.
Потом выдвинул ящик комода и продемонстрировал весь остальной арсенал.
В Нью-Йорке он одно время держал под кроватью ручной пулемет.
— У меня есть и кое-что получше: немецкий газовый пистолет «шейнтот». Взгляните на эту прелесть — жаль, у меня всего один патрон.
Этим оружием я могу вывести из строя сотню людей, и у меня еще будет уйма времени, чтобы смыться.
Плохо только, что патрон всего один.
— Надеюсь, когда ты соберешься его испытать, меня не будет поблизости, — крикнула из кухни Джейн.
— И потом, тебе-то откуда известно, что это газовый патрон?
Буйвол шмыгнул носом. Он вообще не обращал ни малейшего внимания на ее подковырки, хотя и слышал их.
Его отношения с женой были в высшей степени странными: до поздней ночи они вели беседы. Буйвол с удовольствием завладевал разговором, он говорил своим мрачным монотонным голосом, она пыталась вставить хоть слово, но это ей никогда не удавалось. К рассвету он уставал, и тогда Джейн говорила, а он слушал, шмыгая носом, издавая свое «ффамп».
Она безумно любила этого парня, однако любовь эта носила какой-то исступленный характер. Не было ни заигрываний, ни жеманства — только разговоры и очень тесное дружеское общение, глубину которого вряд ли кто из нас когда-нибудь сможет постичь.
Чрезвычайно неприятный холодок в их отношениях был на самом деле неким видом юмора, с помощью которого они посылали друг другу неуловимые, лишь им двоим ведомые колебания.
Любовь всесильна; Джейн никогда не отходила от Буйвола дальше чем на десять футов и ни разу не пропустила ни единого его слова, а говорил он очень тихо.
Мы с Дином наперебой кричали, что желаем устроить в Новом Орлеане грандиозное ночное веселье, и просили Буйвола показать нам город.
Он слегка охладил наш пыл:
— Новый Орлеан смертельно скучный город.
Закон запрещает заходить в район, где живут цветные.
А от этих баров просто тоска берет.
— В любом городе есть несколько идеальных баров, — возразил я.
— В Америке не существует идеальных баров.
Идеальный бар — это нечто такое, что выходит за пределы наших познаний.
В тысяча девятьсот десятом бар был местом, где люди встречались во время или после работы, и все, что там было, — это длинная стойка, медные поручни, плевательницы, пианола вместо оркестра, несколько зеркал и бочки с виски по десять центов стаканчик, да еще бочки с пивом по пять центов кружка.
Теперь же там только хром, пьяные бабы, педерасты, злобные буфетчики да встревоженные хозяева, которые вертятся в дверях, потому что боятся за свои кожаные сиденья да еще побаиваются полиции. Один только шум не по делу да мертвая тишина, когда входит чужак.
Насчет баров я был не согласен.
— Ладно, — сказал он, — вечером отвезу вас в Новый Орлеан и покажу, что я имею в виду.
И он специально повез нас в самые скучные бары.
Джейн мы оставили с детьми, ужин был окончен; она читала объявления о найме в новоорлеанской «Таймс-Пикайюн».
Я спросил, не ищет ли она работу; она ответила, что это просто самый интересный раздел газеты.
В машине Буйвол тоже не умолкал.
— Не спеши, Дин, надеюсь, мы и так доберемся. Эй, есть же паром, вовсе не обязательно въезжать прямо в реку!
Он едва сдерживался.
Мне он по секрету сообщил, что Дин явно испортился.
— Мне кажется, он стремится к идеальной для него гибели, то есть к неизбежному психозу, разбавленному психопатической безответственностью и насилием.
— Он покосился на Дина.
— Если ты отправишься в Калифорнию с этим сумасшедшим, то никогда не доедешь.
Почему бы тебе не остаться со мной в Новом Орлеане?
Будем играть в Гретне на скачках и отдыхать у меня во дворе.
У меня есть превосходный набор ножей, я сооружаю мишень.
В городе есть хорошенькие куколки, в самом соку, если, конечно, это тебя сейчас интересует.
— Он шмыгнул носом.
Мы были на пароме. Дин выскочил из машины и перегнулся через поручень.
Я тоже вылез, а Буйвол остался в машине, он сидел и шмыгал носом: «ффамп».
Над бурыми водами вилась той ночью мистическая прозрачная дымка, окутывавшая черный сплавной лес. А на том берегу ярко-оранжево светился Новый Орлеан и стояли у самой кромки воды несколько темных кораблей — задержанных туманом призрачных кораблей Серино с испанскими балкончиками и украшенной орнаментом кормой. Однако вблизи они оказались обыкновенными старыми грузовыми судами из Швеции и Панамы.
Полыхал в ночи огонь парома. Те же самые негры усердно работали лопатами и пели.
На алжирском пароме служил когда-то палубным матросом Тощий Хазард. Вспомнив о нем, я вспомнил и о Миссисипи Джине. И глядя, как река при свете звезд катит свои волны из самого центра Америки, я знал, и знание это было сродни безумию: все, что я когда-то постиг, все, что еще предстоит постичь, — едино.
И еще: как ни странно, в ту самую ночь, когда мы вместе с Буйволом Ли переплывали реку на пароме, какая-то девушка бросилась за борт и покончила счеты с жизнью. Произошло это до нас или сразу после; мы прочли об этом в газете на следующий день.
Мы прошлись со Старым Буйволом по всем унылым барам Французского квартала и в полночь вернулись домой.
Чем только Мерилу не накачалась той ночью! Она обкурилась травкой, приняла чумовой нембутал, бенни, спиртное и даже попросила Старого Буйвола уколоть ее морфием, которого он, разумеется, ей не дал; он дал ей мартини.
Она была так напичкана всевозможной химией, что пребывала в столбняке и, вконец отупев, стояла рядом со мной на веранде.