Денвер, Денвер, как же мне добраться до Денвера?
Оставив всякую надежду, я уже собрался было пойти куда-нибудь, посидеть и выпить кофе, как вдруг неподалеку остановилась совершенно новая машина с молодым парнем за рулем.
Я рванулся с места как сумасшедший.
— Куда тебе ехать?
— В Денвер.
— Что ж, миль на сто могу подбросить.
— Это же грандиозно, ты спас мне жизнь!
— Я сам ездил на попутках и теперь всегда беру пассажиров.
— Будь у меня машина, я бы поступал точно так же.
Так мы поболтали, а потом он рассказал мне свою жизнь, которая оказалась не очень-то интересной, и я немного вздремнул, а проснулся вблизи Готенберга, городка, где парень меня и высадил.
4
И тут подъехала самая шикарная попутная машина в моей жизни — грузовик с прицепной платформой, на которой развалились шестеро или семеро парней, а водители, два молодых светловолосых фермера из Миннесоты, подбирали каждую одинокую душу, встреченную ими на этой дороге. О более улыбчивой, неунывающей парочке статных неотесанных парней не приходилось и мечтать. На обоих — хлопчатобумажные рубашки и комбинезоны, больше ничего; у обоих — сильные руки и широкие радушные улыбки для всех и каждого, кто попадется в пути.
Я подбежал, спросил:
«Есть место?»
Они ответили:
«А как же, прыгай, места всем хватит».
Не успел я влезть на прицеп, как грузовик с ревом тронулся. Я пошатнулся, один из пассажиров меня подхватил, и я уселся.
Кто-то передал мне бутылку с остатками дешевого виски.
Обдуваемый первозданным, поэтичным, пропитанным изморозью ветерком Небраски, я сделал добрый глоток.
— Эге-гей, поберегись! — заорал парень в бейсболке, и ребята разогнали грузовик до семидесяти миль в час, обгоняя всех на своем пути.
— Эту чумовую колымагу мы оседлали еще в Де-Мойне.
Ребята гонят без остановок.
Вот и приходится то и дело орать, если уж вовсе невмоготу, не то пришлось бы на ходу поливать, а держаться-то не за что, браток, не за что.
Я принялся разглядывать компанию.
Два молодых фермера из Северной Дакоты в красных бейсболках — стандартном головном уборе фермеров Северной Дакоты. Они ехали зарабатывать на уборке урожая; старики на все лето отпустили их восвояси.
Двое городских парней из Коламбуса, Огайо, футболисты школьной команды. Они жевали резинку, перемигивались и распевали песни на ветру. По их словам, за лето они собирались объездить автостопом всю страну.
— Мы едем в Лос-Анджелес! — крикнули они.
— Что вы там будете делать?
— Черт возьми, понятия не имеем!
Какая разница?
Был там и высокий, худой малый с хитринкой во взгляде.
— Откуда ты? — спросил я.
На платформе мы лежали рядом. Бортов не было, и сесть без риска вылететь наружу было невозможно.
Он медленно повернулся ко мне, раскрыл рот и произнес:
— Монта-на.
И наконец — Миссисипи Джин со своим подопечным.
Миссисипи Джин был смуглым пареньком, ездившим по стране на товарных поездах, — тридцатилетний бродяга, однако с внешностью юноши, поэтому возраст его определить было невозможно.
Поджав ноги по-турецки, он сидел на досках платформы, обозревал окрестные поля, не произнося ни слова на протяжении сотен миль, а в одно прекрасное мгновение повернулся наконец ко мне и спросил.
— А ты куда собрался?
Я сказал — в Денвер.
— У меня там сестра, вот только я уж позабыл, когда и видел-то ее в последний раз.
Речь его была мелодична и нетороплива.
Он был исполнен смирения.
Его подопечный, высокий шестнадцатилетний блондин, тоже был одет в видавшие виды лохмотья. Другими словами, на обоих была потрепанная одежда, почерневшая от сажи железных дорог, грязи товарных вагонов и ночевок на голой земле.
Светловолосого малыша тоже не было слышно. Похоже, ему грозила какая-то опасность, и, судя по тому, как он, облизывая губы, смотрел прямо перед собой, словно терзаемый тревожными снами, он был не в ладах с законом.
Изредка с ними, ехидно улыбаясь, вкрадчиво заговаривал Долговязый Монтанец.
Они даже не смотрели в его сторону.
Долговязый был сама въедливость.
Мне становилось не по себе от застывшей на его лице туповатой ухмылки, с которой он смотрел каждому в глаза и от которой выглядел полоумным.
— У тебя есть деньги? — спросил он меня.