— Гляди-ка!
Лучше уж в этих местах не останавливаться.
И все-таки где-то на пересечении дорог мы заблудились, и остановиться пришлось.
Дин погасил фары.
Нас окружал нескончаемый лес стелющихся деревьев, и мы, казалось, слышали, как скользят в этом лесу миллионы медноголовых змей.
Единственное, что мы могли разглядеть, — это красный глазок амперметра на щитке «хадсона».
Мерилу взвизгивала от страха.
Чтобы напугать ее еще больше, мы принялись маниакально хохотать.
Да и сами были напуганы.
Нам хотелось выбраться из этого прибежища змей, из этой наводящей ужас болотной тьмы, хотелось умчаться назад, в привычную Америку с ее ковбойскими городишками.
В воздухе пахло нефтью и стоячей водой.
Такова была рукопись ночи, и прочесть ее мы не смогли.
Прокричала сова.
Мы рискнули поехать по одной из грунтовых дорог и довольно скоро уже пересекали зловещую старую реку Сабин, которая повинна в существовании всех этих болот.
С изумлением мы увидели впереди громадные освещенные строения.
— Техас!
Это Техас!
Бомонтские нефтяные разработки!
В наполненном нефтяными ароматами воздухе гигантские цистерны и нефтеперерабатывающие заводы приобретали смутные очертания больших городов.
— Наконец-то мы оттуда выбрались, — сказала Мерилу.
— Теперь можно и детектив послушать.
Мы промчались через Бомонт, через реку Тринити близ Либерти и взяли курс на Хьюстон.
Тут Дин заговорил о своих хьюстонских днях 1947 года.
— Хассел!
Этот псих Хассел!
Всюду я его разыскиваю, а найти не могу.
А сколько раз мы застревали из-за него тут, в Техасе!
Мы с Буйволом уезжали за продуктами, а Хассел исчезал.
Потом приходилось искать его по всем притонам города. — (Мы въезжали в Хьюстон).
— А находили мы его обычно именно в этом районе, здесь живут черномазые.
Под наркотой, старина, он мог снюхаться с первым попавшимся ненормальным.
Как-то ночью, когда он снова куда-то запропастился, мы сняли номер в гостинице.
Мы должны были ехать к Джейн и захватить с собой немного льда — у нее гнили продукты.
А Хассела мы отыскали только через два дня.
Да и сам я застрял — клеил баб, которые днем ходят за покупками в центр, вот в эти самые магазины, — мы неслись сквозь безлюдную ночь, — и снял бесподобную придурковатую девицу, у которой явно были не все дома. Смотрю, болтается по магазину и порывается стянуть апельсин.
Она была из Вайоминга.
С ее прекрасным телом мог соперничать только ее помутневший рассудок.
Я услыхал, как она что-то бормочет себе под нос, и привел ее в номер.
Буйвол задумал эту мексиканочку напоить и напился сам.
Карло принял героин и писал стихи.
И только в полночь появился Хассел.
Мы обнаружили его спящим на заднем сиденье джипа.
А лед к тому времени уже растаял, Хассел признался, что проглотил пяток снотворных пилюль.
Эх, не изменяла бы мне память, старина, служила бы она мне хотя бы не хуже головы, я бы рассказал тебе в мельчайших подробностях все, что мы вытворяли.
Но ведь мы понимаем время.
Всякая вещь заботится о себе сама.
Вот закрою я сейчас глаза, и эта старая колымага сама о себе позаботится.
По пустынным улицам Хьюстона в четыре часа утра пронесся вдруг мотоциклетный юнец, весь усыпанный блестками и сверкающими пуговицами, в шлеме с забралом, в блестящей черной куртке — техасский поэт ночи. За спиной у него, крепко, словно индейский ребенок, обхватив его руками, сидела девушка с развевающимися волосами, она летела вместе с ним вперед и пела:
«Хьюстон, Остин, Форт-Уорт, Даллас… иногда и Канзас-Сити… иногда и старый Энтон, ах-ха-а-а!»
Они скрылись из виду.