Это была одна из самых суровых зим в истории Техаса, да и всего Запада, когда коровы гибли в сильный буран, как мухи, а снег шел и в Сан-Франциско, и в Лос-Анджелесе.
Нам стало грустно.
Мы пожалели даже, что не остались с Эдом Данкелом в Новом Орлеане.
Машину вела Мерилу; Дин спал.
Одной рукой она держала руль, а другую протянула на заднее сиденье ко мне.
Воркующим голоском она сулила мне райскую жизнь в Сан-Франциско.
Я с готовностью развесил уши.
В десять я взялся за руль — Дин отключился на несколько часов — и проехал пару сотен миль среди усеянных зарослями кустарника снегов и неровных полынных холмов.
По обочине шли в поисках своих коров ковбои в бейсболках и теплых наушниках.
Начали попадаться уютные домики с дымящимися печными трубами.
Меня потянуло посидеть у камина и полакомиться пахтой с бобами.
В Соноре, пока хозяин лавки болтал в углу с дюжим скотоводом, я еще разок воспользовался бесплатным самообслуживанием, взяв хлеба с сыром.
Услыхав об этом, Дин закричал: «Ура!» — он был голоден.
А на еду мы не могли потратить ни цента.
— Да-да, — сказал Дин, глядя, как по главной улице Соноры снуют в обе стороны скотоводы, — все они гнусные миллионеры — тысячи голов скота, батраки, дома, деньги в банке.
Если б я здесь жил, то заделался бы отшельником и ушел в полынь, стал бы зайцем, лизал бы ветки да подкарауливал хорошеньких ковбоечек, хи-хи-хи-хи!
Черт возьми!
Одуреть можно!
— Он с размаху стукнул себя по лбу.
— Да!
Вот именно!
Так-то!
Мы перестали понимать, о чем он говорит.
Он взялся за руль и миль пятьсот, оставшихся до границы штата Техас, прямиком до Эль-Пасо, где мы оказались засветло, пролетел с единственной остановкой: неподалеку от Озоны, сбросив всю одежду, он принялся с визгом бегать и скакать в полыни.
Мимо проносились машины, но его никто не заметил.
Нарезвившись, он семенящими шажками поспешил назад, и мы двинулись дальше.
— Ну, Сал, ну, Мерилу, я хочу, чтобы вы оба сделали то же самое. Сбросьте бремя одежды — ну какой в одежде прок? Я знаю, что говорю, — пускай и ваши прелестные животики позагорают.
Ну же! — (Мы ехали на запад, прямо к самому солнцу; оно врывалось в машину сквозь лобовое стекло).
— Открывайте животы, мы въезжаем в солнышко.
Мерилу подчинилась. Не желая прослыть консерватором, я последовал ее примеру.
Мы сидели впереди, все втроем.
Мерилу достала кольдкрем и забавы ради растерла нас.
Навстречу то и дело неслись большие грузовики. С высоты своей кабины водители могли мельком увидеть золотистую голую красотку, сидящую рядом с двумя голыми мужиками: мы замечали, как машины, прежде чем исчезнуть в нашем окошке заднего обзора, на мгновение сбиваются с курса.
Мимо проплывали бескрайние, поросшие полынью равнины, уже бесснежные.
Вскоре мы оказались среди оранжевых скал каньона Пекос.
В небе открылись голубые дали.
Мы вышли из машины осмотреть древние индейские развалины.
Дин был абсолютно голый.
Мы с Мерилу надели пальто.
Улюлюкая и завывая, мы бродили среди дряхлых камней.
Кое-кто из туристов замечал на равнине голого Дина, однако, не веря собственным глазам, все ковыляли дальше.
Неподалеку от Ван-Хорна Дин с Мерилу остановили машину и предались любви, а я улегся спать.
Проснулся я, когда мы уже ехали по величественной долине Рио-Гранде, через Клинт и Ислету — к Эль-Пасо.
Мерилу перескочила на заднее сиденье, я перескочил на переднее, мы покатили вперед.
Слева, за огромной долиной Рио-Гранде, виднелись поросшие красноватой травой горы мексиканской границы, земли Тарахумаре. На вершинах уже играли вечерние сумерки.
Впереди лежали далекие огни Эль-Пасо и Хуареса, разбросанные по необозримой долине, такой необъятной, что видно было, как по нескольким железным дорогам одновременно пыхтят во всех направлениях поезда, — казалось, в этой долине уместился весь мир.
В долину эту мы и спустились.
— Клинт, штат Техас, — сказал Дин.
Приемник был настроен на радиостанцию Клинта.
Каждые пятнадцать минут там ставили новую пластинку, остальное время занимала реклама заочного курса средней школы.