Коп обшарил весь багажник.
Бумаги оказались в полном порядке.
— Обычная проверка, — сказал он с широкой улыбкой.
— Можете ехать.
Бенсон не такой уж плохой город. Если вы здесь позавтракаете, он вам понравится.
— Да, да, да, — пробормотал Дин и, не обращая на него абсолютно никакого внимания, взялся за руль.
Все мы с облегчением вздохнули.
У полиции всегда вызывают подозрение молодежные компании, которые разъезжают в новых машинах без единого цента в кармане и вдобавок закладывают часы.
— Эх, всюду они суют свой нос, — сказал Дин, — но этот коп намного лучше той крысы из Виргинии.
Им не терпится кого-нибудь арестовать и попасть в газеты. Они думают, что в каждой машине едет крупная чикагская банда.
Им попросту нечем больше заняться.
Мы приближались к Тусону.
Тусон расположен в чудесной мескитово-речной местности, над которой возвышаются заснеженные Каталинские горы.
Город был сплошной строительной площадкой, люди — заезжими, честолюбивыми, деловыми, беспутными; вывешенное на просушку белье, жилые прицепы, флаги на шумных центральных улицах — все очень по-калифорнийски.
Форт-Лоуэлл-роуд, где жил Хингэм, вилась среди плоской пустыни вдоль речного русла с его дивными деревьями.
Сам Хингэм лелеял во дворе свои творческие замыслы.
Он был писателем. В Аризону он приехал спокойно поработать над книгой.
Он был высоким, неуклюжим, застенчивым сатириком. Разговаривал он, отвернувшись от собеседника и бормоча что-то себе под нос, однако при этом всегда произносил очень смешные вещи.
Жена и ребенок жили вместе с ним в маленьком глинобитном домике, построенном его отчимом-индейцем.
Мать его жила в собственном домике на другом конце двора.
Она была трепетной американкой, любящей керамику, четки и книги.
О Дине Хингэм знал по письмам из Нью-Йорка.
Мы налетели на него, словно саранча, все голодные, даже Альфред, наш покалеченный попутчик.
Хингэм был в старом свитере, он пыхтел трубкой, выпуская дым в холодный воздух пустыни.
Его мать вышла из дома и пригласила нас к себе на кухню поесть.
Мы сварили в большой кастрюле лапшу.
Потом все поехали на перекресток, в винную лавку, где Хингэм получил по чеку пять долларов и вручил деньги мне.
Мы наскоро распрощались.
— Страшно рад был повидаться, — сказал Хингэм, отвернувшись.
За деревьями, за песками сверкала красным неоном громадная вывеска придорожной закусочной.
Когда Хингэм уставал писать, он ходил туда пить пиво.
Он был очень одинок, ему хотелось вернуться в Нью-Йорк.
Отъезжая, мы с грустью смотрели, как удаляется во тьму его долговязая фигура — в точности как и все фигуры в Нью-Йорке и Новом Орлеане: они в растерянности стоят под необъятными небесами, и улетучивается куда-то все, что связано с ними.
Куда-то ехать? Что-то делать? Зачем? Пора спать.
А эти придурки безостановочно мчатся дальше.
9
Выехав из Тусона, мы увидели, как на темной дороге голосует еще один парень.
Он оказался странствующим сезонником из Бейкерсфилда, Калифорния, и историю он выложил такую:
— Из Бейкерсфилда я, черти жареные, выехал на машине бюро путешествий, а в багажнике другой машины оставил свою ги-тару, и больше их не видел — ни гитары, ни ковбойских шмоток. Я, видите ли, муу-зы-кант, хотел поиграть в Аризоне с «Полынными ребятами» Джонни Маккоу.
И вот нате вам: я в Аризоне, без гроша и без гитары.
Вы уж, ребята, отвезите меня обратно в Бейкерсфилд, а там братец даст мне денег.
Сколько вам нужно?
Нам был нужен бензин, чтобы от Бейкерсфилда дотянуть до Фриско, — доллара три.
Теперь в машине нас было пятеро.
— Добрый вечер, мэм, — обратился музыкант к Мерилу, приподняв шляпу, и мы снова тронулись в путь.
Среди ночи мы проехали по горной дороге над огнями Палм-Спрингз.
На рассвете заснеженными перевалами мы пробивались к городку Мохави, который служил въездом на большой перевал Тихачапи.
Сезонник проснулся и принялся рассказывать смешные истории. Славный малыш Альфред сидел и улыбался.
Сезонник рассказывал об одном своем знакомом, в которого стреляла жена; он простил ее и вытащил из тюрьмы только для того, чтобы она выстрелила в него еще разок.
Слушая эту историю, мы миновали женскую тюрьму.