Он нанялся разъездным демонстратором новой модели герметической скороварки.
Торговец вручил ему кучу образцов и кипу брошюр.
В первый день Дин был сплошным ураганом энергии.
Он обстряпывал свои рандеву, а я мотался с ним на машине по всему городу.
Идея заключалась в том, чтобы заручиться приглашением на званый обед, а там вскочить и продемонстрировать действие скороварки.
— Старина, — возбужденно кричал Дин, — это еще безумней, чем моя работа у Синаха!
Синах торговал в Окленде энциклопедическими словарями.
Перед ним никто не мог устоять.
Он произносил длинные речи, он прыгал, смеялся, плакал.
Как-то мы ворвались в дом, где жили сезонники, а там все как раз собирались на похороны.
Синах грохнулся на колени и принялся молиться за спасение души усопшего.
Сезонники залились слезами.
Он продал полный комплект словарей.
Свет не видывал подобного психа.
Хотел бы я знать, где он теперь.
Тогда мы с ним частенько подбирались к хорошеньким юным дочкам и тискали их на кухне.
А сегодня в одной кухоньке мне попалась бесподобнейшая хозяюшка — пока я демонстрировал кастрюлю, мы на славу пообнимались.
Ах!
Хмм!
Красота!
— Продолжай в том же духе, Дин, — сказал я.
— Может, со временем станешь мэром Сан-Франциско.
Он разработал целую систему расхваливания своей кастрюли и по вечерам практиковался на нас с Камиллой.
Как-то утром он стоял голый, глядя из окна, как над Сан-Франциско всходит солнце.
Вид у него был такой, будто в один прекрасный день ему и в самом деле суждено стать языческим мэром Сан-Франциско.
Однако силы его были на исходе.
В один из дождливых дней торговец явился выяснить, чем занимается Дин.
Дин лениво развалился на кушетке.
— Ты хоть пытался их продать?
— Нет, — сказал Дин, — я нашел работенку получше.
— Ну а что ты собираешься делать со всеми этими образцами?
— Не знаю.
В мертвой тишине торговец собрал свои жалкие кастрюли и удалился.
Мне опостылело все на свете; Дину тоже.
Но однажды вечером нас обоих вновь охватило безумие. Мы отправились в маленький сан-францисский ночной клуб на Долговязого Гэйларда.
Долговязый Гэйлард — высокий тощий негр с большими печальными глазами, который то и дело произносит «прекрасно-руни» и «как насчет выпить немного бурбона-руни?».
Во Фриско целые толпы молодых полуинтеллектуалов благоговейно внимали тому, как он играет на рояле, гитаре и бонгах.
Разогревшись, он снимает верхнюю рубаху, потом нижнюю и разгуливается по-настоящему.
Он делает и говорит все, что в голову взбредет.
Запоет, например,
«Бетономешалку», а потом вдруг замедлит ритм и грустно склонится над своими бонгами, едва заметно постукивая по их шкуре кончиками пальцев, и все наклоняются вперед и слушают затаив дыхание; кажется, что длится это не больше минуты, а он все играет и играет, целый час, производя кончиками ногтей едва уловимый шумок, все тише и тише, пока шумок этот не перестанет долетать до слуха публики и в распахнутую дверь не ворвутся уличные звуки.
Тогда он неторопливо встает, берет микрофон и произносит очень медленно: «Великолепно-руни… прекрасно-руни… привет-оруни… бурбон-оруни… все-оруни… как там у ребят в первом ряду успехи с их девушками-руни?.. оруни… руни… орунируни…» Так продолжается минут пятнадцать, голос его становится тише, и вот уже ничего не слышно.
Его огромные печальные глаза оглядывают публику.
Дин стоит в толпе и твердит:
«Господи!
Да!» — и сводит в молитве ладони, и потеет. — Сал, Долговязый знает, что такое время, он понимает время.
Долговязый садится за рояль и берет две ноты, две «до», потом еще две, потом одну, потом две, и вдруг замечтавшийся дюжий контрабасист приходит в себя, осознает, что Долговязый играет
«Доджем блюз», ударяет своим огромным указательным пальцем по струнам, и вступает мощный, оглушительный ритм, и все начинают раскачиваться, Долговязый выглядит не менее печальным, чем обычно, они полчаса играют джаз, а потом Долговязый не на шутку сходит с ума, хватает бонги и выдает потрясающие быстрые кубинские ритмы, и выкрикивает что-то нечленораздельное по-испански, по-арабски, на перуанском диалекте и на египетском, на всех известных ему языках — а языков он знает великое множество.
Наконец отделение окончено; каждое отделение длится два часа.
Долговязый Гэйлард отходит к столбу и стоит там, грустно глядя поверх голов, а люди подступают к нему поближе, желая поговорить.