В руке у него появляется стакан бурбона.
«Бурбон-оруни… спасибо-ваути…» Никому не ведомо, где витает сейчас Долговязый Гэйлард.
Дину как-то приснилось, что он рожает ребенка — лежит на травке у калифорнийской больницы, а живот у него непристойно раздут.
Под деревом, в компании цветных, сидел Долговязый Гэйлард.
Дин в отчаянии обратил на него свой материнский взор.
Долговязый сказал:
«Опять ты-оруни!»
Вот и сейчас Дин приблизился к нему, приблизился к своему Богу; он был убежден, что Долговязый — Бог. Дин расшаркался, поклонился и пригласил его присоединиться к нам.
«Прекрасно-руни», — говорит Долговязый: он присоединится к кому угодно, однако не гарантирует, что будет с вами душой.
Дин раздобыл столик, накупил выпивки и теперь неподвижно сидел напротив Долговязого.
А Долговязый видел свои сны где-то над головой Дина.
Стоило Долговязому произнести свое «оруни», как Дин говорил «да!».
Я сидел вместе с этими двумя сумасшедшими.
Разговора не получилось.
Для Долговязого Гэйларда весь мир был одним большим «оруни».
Той же ночью, на углу Филмор и Гири, я полюбовался Абажуром. Абажур — высокий чернокожий парень, который является в музыкальные салуны Фриско в пальто и шляпе, обмотав шею шарфом. Он прыгает на эстраду и начинает петь; вздуваются вены у него на лбу; набрав воздуха в легкие, он всю душу без остатка вкладывает в громкий, как туманный горн, блюз.
Он поет и еще успевает крикнуть публике:
«Что толку умирать и отправляться на небеса? Принимайтесь-ка за „Доктора Пеппера“, а потом переходите к виски!»
Его громоподобный голос перекрывает все прочие звуки.
Он гримасничает, извивается — чего только он не творит!
Спев, он подошел к нашему столику, наклонился и сказал:
«Да!»
А потом вывалился на улицу, чтобы совершить налет на очередной салун.
Есть там и Конни Джордан, ненормальный, который поет, размахивая руками, а кончает тем, что забрызгивает всех собственным потом, отпихивает ногой микрофон и принимается вопить, словно баба. А поздней ночью можно увидеть, как он, вконец измученный, слушает бешеные джазовые импровизации в «Приюте Джемсона»: безвольно поникшие плечи, бессмысленный остановившийся взгляд больших круглых глаз и выпивка на столике.
В жизни я не видывал таких безумных музыкантов.
Во Фриско играли все.
Это был край материка; им было глубоко наплевать на все.
Вот так мы с Дином шлялись по Сан-Франциско, пока я не получил свой следующий ветеранский чек, а с ним и возможность отправиться в обратный путь, домой.
Сам не пойму, ради чего я приехал во Фриско.
Камилла хотела, чтобы я уехал; Дину было все равно.
Купив батон хлеба и мясных консервов, я вновь запасся на дорогу через всю страну десятком бутербродов; последний мне суждено было съесть, не добравшись и до Дакоты.
В последнюю ночь Дин окончательно спятил, разыскал где-то в центре города Мерилу, мы сели в машину и поехали на другой берег залива, в Ричмонд, где обошли все негритянские джазовые забегаловки в поселке нефтяников.
В одной из них Мерилу собралась сесть, а какой-то чернокожий выдернул из-под нее стул.
В уборной к ней с грязными предложениями приставали девицы.
Приставали и ко мне.
Дин взмок от пота.
Это был конец; мне хотелось удрать.
На рассвете я распрощался с Дином и Мерилу и сел в свой нью-йоркский автобус.
Им захотелось полакомиться моими бутербродами.
Я отказал.
Это была зловещая минута.
Каждый из нас думал, что мы никогда больше не увидимся, и каждому было на это наплевать.
Часть третья
1
Весной 1949 года, сэкономив немного денег из положенных мне на образование ветеранских чеков, я отправился в Денвер, всерьез подумывая там обосноваться.
Я был не прочь осесть в американской глубинке и обзавестись семьей.
Я был одинок.
Денвер опустел, там не было ни Бейб Роулинс, ни Рэя Роулинса, ни Тима Грэя, ни Бетти Грэй, ни Роланда Мейджора, ни Дина Мориарти, ни Карло Маркса, ни Эда Данкела, ни Роя Джонсона, ни Томми Снарка — никого.
Я бродил в окрестностях Куртис- и Лаример-стрит и какое-то время работал на оптовом фруктовом рынке, куда чуть не нанялся в 1947-м, — самая тяжелая работа в моей жизни. Однажды мне пришлось в компании молодых японцев сотню футов вручную толкать по рельсам груженый товарный вагон — с помощью самодельного рычага, с каждым рывком которого вагон перемещался на четверть дюйма.
По ледяному полу рефрижераторов я, чихая, выволакивал на ослепительно-яркое солнце корзины с арбузами.