В Солт-Лейк-Сити сутенеры проинспектировали своих девиц, и мы поехали дальше.
Я и ахнуть не успел, как вновь увидел легендарный город Сан-Франциско, вытянувшийся вдоль залива в разгар ночи.
Не откладывая, я помчался к Дину.
Теперь у него был свой маленький домик.
Мне не терпелось узнать, что у него на уме и что будет дальше, ведь позади у меня больше ничего не осталось, все мосты были сожжены, и мне на это было целиком и полностью наплевать.
В два часа ночи я постучался в дверь Дина.
2
Дверь он открыл совершенно голый, и будь на моем месте хоть сам президент, он бы и глазом не моргнул.
Мир он воспринимал во всей его наготе.
— Сал! — воскликнул он с неподдельным трепетом в голосе.
— А я уж решил, что этому не бывать.
Наконец-то ты пришел ко мне!
— Угу, — сказал я.
— У меня все пошло прахом.
А как твои дела?
— Хорошего мало, хорошего мало.
Однако нам надо обсудить миллион разных вещей.
Наконец-то, Сал, самое время нам с тобой потолковать, давно пора.
Сойдясь на том, что да, самое время, мы вошли в дом.
Мой приезд походил на явление зловещего демона-искусителя в обитель непорочных ангелов. Только мы с Дином уселись на кухне и в волнении приступили к нашей беседе, как сверху послышались рыдания.
Что бы я ни сказал, Дин на все шептал с неистовой дрожью в голосе один ответ:
«Да!»
Камилла знала, что будет дальше.
Очевидно, на несколько месяцев Дин затих; теперь же, когда явился демон, он снова начал сходить с ума.
— Что с ней? — прошептал я.
— Она совсем плоха, старина, — все время плачет и закатывает истерики, не пускает меня к Долговязому Гэйларду, стоит мне прийти попозже — психует, а если я остаюсь дома, она со мной не разговаривает и вдобавок называет отъявленным негодяем.
Он побежал наверх ее утешать.
Слышно было, как Камилла кричит:
«Ты врешь, врешь, врешь!»
Воспользовавшись случаем, я принялся осматривать их удивительный дом.
Это был покосившийся, шаткий деревянный двухэтажный коттедж, терявшийся среди многоквартирных домов на самой вершине Русской Горки, откуда открывался вид на залив. В доме было четыре комнаты — три наверху и одна большая, служившая чем-то вроде полуподвальной кухни, внизу.
Дверь кухни выходила в заросший травой дворик, где было вывешено выстиранное белье.
В глубине кухни была кладовка, где валялись старые башмаки Дина, покрытые дюймовым слоем запекшейся техасской грязи — грязи той ночи, когда «хадсон» застрял у реки Бразос.
«Хадсона» уже, конечно, не было. Дин больше не в состоянии был за него выплачивать.
Теперь у него вообще не было машины.
Вскоре должен был появиться на свет нежеланный второй ребенок.
Рыдания Камиллы навевали жуткую тоску.
Не в силах этого вынести, мы сходили за пивом и, вернувшись, уселись на кухне.
Камилла наконец уснула, а может, просто лежала, безучастно глядя во тьму.
Я понятия не имел, что у них стряслось, разве что Дин попросту свел ее с ума.
После моего отъезда из Фриско он вновь помешался на Мерилу и несколько месяцев кряду ошивался возле ее дома на Дивисадеро, куда каждую ночь она приводила нового матроса. Подглядывая в почтовую щель, Дин созерцал ее кровать.
Он видел, как по утрам она валяется там с очередным парнем.
Он таскался за ней по всему городу.
Ему нужны были неопровержимые доказательства того, что она — шлюха.
Он любил ее и испытывал страшные муки.
В конце концов он раздобыл где-то дурной зеленки, как ее называют в среде наркоманов, — зеленка, необработанная марихуана, — раздобыл по нелепой случайности и накурился до умопомрачения.
— В первый день, — сказал он, — я лежал на кровати одеревенелый, как доска, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить словечка, — вытаращил глаза и уставился в потолок, слушал, как шумит у меня в голове, смотрел цветные видения и прекрасно себя чувствовал.
На другой день на меня снизошло все, все, что я когда-либо сделал, о чем знал, читал, слыхал или догадывался, — все это вновь явилось мне и выстроилось в голове в совершенно новую логическую цепь, так как в мыслях у меня было только одно: как бы не растерять, не спугнуть овладевших мною изумления и благодарности, я непрерывно твердил:
«Да, да, да, да».
Негромко.