Одно только «да» — очень тихо, и видения от этой зеленой травы длились, пока не настал третий день.
К тому времени я все понял, до меня дошел смысл всей моей жизни, я знал, что люблю Мерилу, знал, что должен разыскать отца, где бы он ни был, и спасти его, знал, что ты — мой друг и все такое. Я знал, как велик Карло.
Я знал тысячи вещей обо всех, обо всем.
Потом, на третий день, началась жуткая череда кошмаров наяву, они были такими дьявольски страшными и зелеными, что я в испуге свернулся калачиком, обхватил руками колени и стонал:
«Ох, ох, ох, ах, ох…» Соседи меня услышали и послали за врачом.
Камилла с ребенком гостила у родственников.
Взбудоражилась вся округа.
Когда соседи вошли, они увидели, что я лежу на кровати с навеки раскинутыми руками.
Потом, Сал, взял я малость этой травки и побежал к Мерилу.
И хочешь — верь, хочешь — нет, с этой тупоголовой чуркой произошло то же самое — те же видения, та же логика, то же окончательное решение всех проблем, осознание всех истин сразу, одной тяжкой глыбой, а дальше — трах! — кошмары и боль.
Тогда я понял, что так сильно люблю ее, что хочу убить.
Я прибежал домой и начал биться головой о стену.
Потом помчался к Эду Данкелу — они с Галатеей вернулись в Фриско. Я расспросил его об одном малом, у которого, как мы знали, есть пистолет, потом зашел к этому малому, взял пистолет, понесся к Мерилу, заглянул в почтовую щель — она спала с каким-то парнем, я никак не мог решиться и ушел, а через час вернулся и вломился в дом. Она была одна — я дал ей пистолет и велел убить меня.
Целую вечность она держала пистолет в руке.
Я попросил ее заключить со мной полюбовное соглашение о двойном самоубийстве.
Она не захотела.
Тогда я сказал, что один из нас должен умереть.
Она и на это не согласилась.
Я бился головой о стену.
Старина, я просто-напросто спятил.
Можешь у нее спросить — это она меня отговорила.
— А что было дальше?
— Все это произошло несколько месяцев назад — когда ты уехал.
В конце концов она вышла замуж за торговца подержанными автомобилями, этот безмозглый ублюдок поклялся убить меня, как только отыщет. Если понадобится, мне придется защищаться и убить его, и тогда я отправлюсь в Сан-Квентин, Сал, потому что еще одно, любое обвинение, и я отправлюсь в Сан-Квентин пожизненно — это для меня конец.
А тут еще эта никудышная рука и все такое прочее.
— Он показал мне свою руку.
В волнении я не заметил, что его рука ужасно изуродована.
— Я двинул Мерилу в лоб двадцать шестого февраля в шесть часов вечера, точнее — в шесть десять, потому что я помню, что через час двадцать должен был встретить проходящий товарняк, тогда мы увиделись в последний раз и в последний раз все решили, а теперь слушай: мой большой палец преспокойненько отскочил от ее лба, у нее и синяка-то не осталось, она даже засмеялась, а вот пальчик мой сломался у запястья, и какой-то гнусный доктор вправил кость, что оказалось делом нелегким, он три раза накладывал гипс — в общей сложности двадцать три часа я прождал на жестких скамейках и все такое, а когда он делал последнюю гипсовую повязку, то проткнул кончик пальца вытягивающей шпилькой, так что в апреле, когда гипс сняли, оказалось, что шпилька внесла инфекцию в кость, и у меня начался остеомиелит, который перерос в хронический, и после операции, которая не удалась, после месяца в гипсе мне в конце концов ампутировали крохотный кусочек этого злосчастного пальца.
Он размотал бинты и показал палец.
Под ногтем не хватало примерно полдюйма мяса.
— Дальше — хуже.
Камиллу-то с Эми содержать надо, вот мне и пришлось гнуть спину формовщиком в Файерстоуне, где я вулканизировал покрышки с новым протектором, а потом затаскивал в кузов стопятидесятифунтовые колеса — при этом я мог пользоваться только здоровой рукой и то и дело ударялся больной, опять ее сломал, опять ее вправили, опять возникло заражение, и она распухла.
Так что теперь я сижу с ребенком, а Камилла работает.
Понятно?
Мать честная, у затравленного джазом великого спортсмена и работяги Мориарти болит пальчик, жена каждый день колет ему из-за этого пальчика пенициллин, от которого он покрывается сыпью, потому что он вдобавок еще и аллергик!
За месяц он должен принять шестьдесят тысяч единиц флеминговского горючего.
Да еще каждые четыре часа глотать таблетку, чтобы сражаться с аллергией, которую это горючее вызывает.
Он должен принимать кодеин с аспирином, чтобы унять боль в большом пальце.
Ему надо прооперировать ногу из-за воспаления кисты.
В следующий понедельник он должен подняться в шесть утра, чтобы ему почистили зубы.
Два раза в неделю он обязан показывать врачу свою ногу.
Каждый вечер пить микстуру от кашля.
Он должен непрерывно сморкаться и фыркать, чтобы прочистить нос, который провалился в том месте, где несколько лет назад была сделана операция переносицы.
Он потерял палец бросковой руки.
А ведь был самым великим пасующим в истории исправительной школы штата Нью-Мексико — на семьдесят ярдов бросал.
И все же… все же никогда я еще не был так счастлив и доволен жизнью, я счастлив, что вижу, как играют на солнышке прелестные маленькие дети, я страшно рад видеть тебя, мой славный бесподобный Сал, и я знаю, знаю, что все будет хорошо.
Завтра ты увидишь ее, мою дивную милую дочурку, она уже может без посторонней помощи простоять целых тридцать секунд, она весит двадцать два фунта, а рост ее двадцать девять дюймов.
Недавно я высчитал, что она на тридцать один с четвертью процента англичанка, на двадцать семь с половиной процентов ирландка, на двадцать пять процентов немка, на восемь и три четверти голландка, на семь с половиной шотландка и на сто процентов — настоящее чудо.
— Он от души поздравил меня с завершением книги, которую уже приняли в издательстве.
— Мы знаем жизнь, Сал, мы стареем, каждый из нас, мало-помалу, и начинаем разбираться кое в каких вещах.