Мне хорошо понятно все, что ты рассказываешь про свою жизнь, мне всегда были близки твои переживания, а теперь ты уже готов заполучить несравненную девушку, если только сможешь ее найти, заинтересовать и заставить тревожиться о твоей душе, что я так упорно пытаюсь сделать с этими своими чертовками.
Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! — завопил он.
А наутро Камилла вышвырнула нас обоих вон, со всеми пожитками.
Началось все с того, что мы позвонили Рою Джонсону, старому денверскому Рою, и пригласили его выпить пива. Дин при этом присматривал за ребенком, мыл посуду и стирал на заднем дворе, однако в своем возбуждении делал все это спустя рукава.
Джонсон согласился отвезти нас в Милл-Сити на поиски Реми Бонкура.
Камилла вернулась из врачебного кабинета, где работала, и бросила на нас печальный взгляд женщины, уставшей жить.
Я попытался внушить этой загнанной бедняжке, что не вынашиваю никаких низких помыслов в отношении ее семейной жизни: поздоровался и заговорил с ней со всей сердечностью, на какую только был способен, но она знала, что это надувательство, к тому же наверняка перенятое у Дина, и лишь слабо улыбнулась.
Утром они устроили жуткий скандал, Камилла улеглась на кровать и зарыдала, а мне как раз приспичило в туалет, и попасть туда я мог только через ее комнату.
— Дин, Дин! — крикнул я. — Где тут ближайший бар?
— Бар? — удивленно переспросил он. Дин мыл руки в кухонной раковине, внизу.
Он решил, что я хочу напиться.
Я признался, перед какой стою дилеммой, и он сказал:
— Иди себе спокойно, она постоянно плачет.
Нет, этого я сделать не мог.
Я выскочил на улицу и принялся искать бар. Пройдя в гору и под гору и миновав квартала четыре Русской Горки, я не обнаружил ничего, кроме прачечных-автоматов, химчисток, киосков с газировкой и косметических салонов.
Тогда я вернулся в наш ветхий домик.
Дин с Камиллой орали друг на друга, а я с виноватой улыбкой проскользнул между ними и заперся в ванной.
Через несколько секунд Камилла уже бросала Диновы вещи на пол гостиной и велела ему убираться.
К своему изумлению, над диваном я увидел написанную маслом картину, на которой в полный рост была изображена Галатея Данкел.
И тут до меня дошло, что все эти женщины долгие месяцы своего одиночества и бабства проводят вместе, судача о безумии своих мужчин.
С дальней половины дома доносилось маниакальное хихиканье Дина, сопровождавшееся громким плачем ребенка.
В следующее мгновение Дин уже бесшумно, словно Гручо Маркс, скользил по всему дому, и его сломанный палец, замотанный гигантским белым бинтом, стоял торчком, напоминая маяк, неподвижно возвышающийся над неистовством волн.
Вновь я увидел его многострадальный громадный потрепанный чемодан, откуда торчали носки и грязное белье; Дин склонился над ним и принялся бросать туда все, что попадется под руку.
Потом он взял чемодан поменьше, самый немыслимый чемодан в США.
Сделан он был из бумаги и разрисован так, чтобы его можно было принять за кожаный, вдобавок к нему были пришпилены какие-то шарниры.
Крышку пересекала огромная прореха; этот чемодан Дин обвязал веревкой.
Затем он схватил матросский брезентовый мешок и побросал вещи туда.
Я взял свой мешок, набил его и, пока Камилла лежала на кровати, твердя:
«Врешь!
Врешь!
Врешь!» — мы выскочили из дома и потащились по улице к ближайшему фуникулеру, являя собою ходячее нагромождение чемоданов с торчащим наружу гигантским перебинтованным пальцем.
Этот большой палец стал символом решающей стадии Диновой эволюции.
Его уже больше ничто не волновало (впрочем, как и прежде), однако теперь его вдобавок стало волновать в принципе все; другими словами, все ему было безразлично — раз уж он родился и живет в этом мире, ничего тут не поделаешь.
Посреди улицы он меня остановил.
— Знаю, знаю, старина, ты наверняка ошарашен. Не успел ты добраться до города, как в первый же день нас вышвырнули на улицу, и ты не можешь понять, что я такого сделал, чтобы заслужить подобную немилость, да и все прочие напасти в придачу… хи-хи-хи!.. но посмотри на меня.
Прошу тебя, Сал, посмотри на меня.
Я посмотрел на него.
На нем была футболка и сползшие с живота рваные брюки, дырявые башмаки; он был небрит, лохмат и нечесан, глаза налились кровью, огромный забинтованный палец он держал вертикально на уровне груди (держать его так он должен был постоянно), а на лице его блуждала самая идиотская ухмылка, какую я когда-либо видел.
Нетвердой походкой, вертя во все стороны головой, он обошел вокруг меня.
— Что видят мои очи?
Ага — голубое небо.
Лонгфелло.
— Он пошатнулся, прищурился и протер глаза.
— А еще окна — ты вглядывался когда-нибудь в окна?
Давай поговорим об окнах.
Мне попадались просто сумасшедшие окна, они корчили мне рожи, а если были задернуты шторы, то еще и подмигивали.
— Он выудил из своего брезентового мешка «Парижские тайны» Эжена Сю и, пристроив книгу на оттянутой вперед футболке, принялся с видом истинного педанта читать прямо на улице.
— А правда, Сал, давай на ходу врубаться во все, что увидим… — В следующее мгновение он уже об этом забыл и безучастно смотрел вокруг.
Я был рад, что приехал, в тот момент я был ему нужен.
— Почему Камилла тебя выгнала?