Что ты теперь будешь делать?
— А? — переспросил он.
— Чего?
Мы ломали голову над тем, куда идти и что делать.
Я понял, что все должен решать сам.
Бедняга Дин — сам дьявол ни разу не пал так низко. Обуреваемый идиотизмом, с зараженным пальцем, увешанный потрепанными чемоданами своей сиротской лихорадочной жизни, проведенной в нескончаемых гонках из конца в конец Америки, — загубленная перелетная птаха.
— Пошли пешком в Нью-Йорк, — сказал он, — а по дороге запасемся всем необходимым… да!
Я достал свои деньги, пересчитал их и показал Дину.
— Здесь у меня, — сказал я, — целых восемьдесят три доллара с мелочью, и, если хочешь, поехали вместе в Нью-Йорк… А потом отправимся-ка мы в Италию.
— В Италию?
— Глаза его загорелись.
— В Италию, да… как же мы туда доберемся, любезнейший Сал?
Я все взвесил.
— Я заработаю кое-какие деньги — получу тысячу долларов в издательстве.
Будем с тобой любоваться всеми сногсшибательными красотками Рима, Парижа и прочих подобных мест, будем сидеть в уличных кафе, жить в бардаках.
Как же не поехать в Италию?
— Заметано, — сказал Дин. А потом до него вдруг дошло, что я настроен серьезно, и он впервые искоса посмотрел на меня, ведь раньше я никогда не брал на себя обязательств в отношении его тягостного существования, и взгляд этот был взглядом человека, взвешивающего свои шансы в последний момент перед тем, как сделать ставку.
В глазах его были торжество и высокомерие — то был долгий дьявольский взгляд, устремленный мне прямо в глаза.
Я тоже взглянул на него и смутился.
— В чем дело? — спросил я, чувствуя себя несчастным.
Он не ответил, но продолжал искоса буравить меня все тем же настороженно-высокомерным взглядом.
Я пытался припомнить все, что сделал Дин в своей жизни, и понять, не было ли среди этих дел такого, которое теперь заставляло его что-то подозревать.
Решительно и твердо я повторил то, что сказал раньше:
— Поехали со мной в Нью-Йорк. Деньги у меня есть.
Я взглянул на него в смятении; мои глаза увлажнились.
А Дин все не отводил от меня своего взгляда.
Однако глаза его стали пустыми, он смотрел сквозь меня.
Наверное, это был переломный момент нашей дружбы, когда Дин осознал, что я и в самом деле часами думаю о нем и его бедах, и теперь он пытался втиснуть этот факт в рамки своих страшно запутанных, вымученных мыслительных категорий.
Что-то щелкнуло внутри нас обоих.
Я вдруг ощутил беспокойство за парня, который на несколько лет моложе меня — на пять — и чья судьба все последние годы была тесно связана с моей; в нем же происходило нечто такое, о чем я смог бы судить лишь по дальнейшим его поступкам.
Он высказал бурную радость и заявил, что все решено.
— Что значил этот взгляд? — спросил я.
Мои слова причинили ему боль.
Он нахмурился.
А хмурился Дин очень редко.
Оба мы были расстроены, сбиты с толку.
В тот чудесный солнечный день мы стояли на вершине холма в Сан-Франциско, и на тротуар падали наши тени.
Из многоквартирного дома, стоявшего по соседству с домом Камиллы, вереницей высыпали одиннадцать греков и гречанок, которые моментально выстроились на залитом солнцем тротуаре, а один из них попятился на другую сторону узкой улочки, наводя на них фотоаппарат и улыбаясь.
Мы глазели на этих представителей древнего народа, которые играли свадьбу одной из своих дочерей, быть может тысячную в непрерывном чередовании смуглых поколений и улыбок на солнце.
Они были хорошо одеты, они были нам чужими.
Казалось, мы с Дином волшебным образом перенеслись на Кипр.
Над головой, в искрящемся воздухе, парили чайки.
— Ну что, — еле слышно, робко произнес Дин, — мы едем?
— Да, — сказал я, — мы едем в Италию.
И мы подняли с земли свою поклажу: он, здоровой рукой, большой чемодан, я — все остальное, и потащились к остановке фуникулера. Через мгновение мы уже спускались с холма, устроившись на покачивающемся сиденье и болтая ногами над тротуаром, — два надломленных героя западной ночи.
3
Первым делом мы отправились в бар на Маркет-стрит, где обо всем и договорились — мы друзья до гроба и обязаны держаться вместе.
Дин вел себя очень тихо и озабоченно разглядывал в пивной старых бродяг, которые напоминали ему отца.
— Наверняка он в Денвере, на этот раз мы обязательно должны его найти. Может, он в Окружной тюрьме, а может, снова крутится на Лаример-стрит, но разыскать его надо.
Согласен?