Он был похож на Хассела, только чернокожего.
Его большие карие глаза были полны печали, пел он неторопливо, с долгими, глубокомысленными паузами.
Однако на втором куплете он разволновался, схватил микрофон и, спрыгнув со сцены, склонился над ним.
Каждую ногу он тянул вверх до такой степени, что его начинало шатать, но в себя он приходил как раз к следующей неторопливой ноте.
«Му-у-у-зыка звучи-и-и-и-и-и-т!» — опустив микрофон, он отклонился назад и запрокинул лицо к потолку.
Он раскачивался и дрожал.
Потом согнулся, едва не рухнув лицом на микрофон:
«И на та-а-а-анец нас ма-а-а-нит!» — и он взглянул в сторону распахнутой на улицу двери, презрительно скривив губы в надменной усмешке Билли Холидей, — «в жизни сказка наста-а-а-а-анет» — его шатало из стороны в сторону, — «пра-а-аздник любви-и-ии» — он покачал головой, выражая бесконечную усталость и отвращение ко всему на свете, — «нам покажется» — чем он покажется? все ждали; он горестно продолжил: «счастьем».
Прозвучал аккорд рояля.
«Ты, малютка моя, лишь закро-о-о-ой свои гла-а-а-а-азки» — губы его задрожали, он посмотрел на нас, на меня и на Дина, и взгляд его, казалось, говорил: «Эй, что это мы делаем тут, в этом печальном сумеречном мире?» — а потом его песня подошла к концу, и чтобы ее закончить, ему потребовались такие тщательные приготовления, за время которых Гарсиа успел бы получить дюжину облетевших вокруг света донесений, но кому было до этого дело? Ведь мы попали в самое пекло преисподней обездоленных и блаженных, в беспросветные закоулки рода человеческого, вот он и говорил нам своей песней:
«Закрой… свои…» — и голос его возносился к потолку и сквозь потолок — к звездам, и еще выше — «гла-а-а-а-а-а-азки», — а закончив, пошатываясь спустился со сцены, чтобы предаться своим скорбным раздумьям.
Он подошел к компании парней в углу и сел, не обращая на них ни малейшего внимания.
Опустив голову, он плакал.
Он был самым великим.
Решив поговорить с ним, мы с Дином привели его в машину.
Там он неожиданно заорал:
— Да! Люблю погулять на славу!
Куда едем?!
Дин ерзал на сиденье и маниакально хихикал.
— Подождите! Подождите! — сказал тенорист.
— Сейчас я вызову своего мальчика, и он отвезет нас в «Приют Джемсона» — я должен петь.
Я живу, чтобы петь, ребята.
Вот уже две недели пою «Закрой глазки» — и больше ничего петь не желаю.
А у вас, ребята, какие планы?
— Мы ответили, что через два дня едем в Нью-Йорк.
— Боже праведный, там я еще не был, городишко, говорят, что надо! Правда, мне и здесь жаловаться не на что.
Я ведь женат.
— Вот как? — оживился Дин.
— А где же милашка?
— Что ты имеешь в виду? — Тенорист покосился на Дина.
— Разве я не сказал, что женат на ней?
— Конечно, конечно, — сказал Дин.
— Я ведь только спросил.
Может, у нее есть подружки? Или сестрички?
Пойми, мне просто нужна девочка.
— Да что толку в этих девицах — жизнь слишком грустная штука, чтобы прожигать ее и растрачивать на кутежи, — сказал тенорист, угрюмо глядя на улицу.
— Дер-рррь-мо!
У меня нет денег, но сегодня мне на это плевать.
Мы вернулись в салун.
Девушки были так возмущены нашей беготней и исчезновениями, что ушли, отправившись в «Приют Джемсона» пешком; да и машину было уже не завести.
Внутри нашим глазам предстало жуткое зрелище: недавно появившийся помешанный на джазе белый педик в гавайской рубахе упрашивал дюжего барабанщика уступить ему место.
Музыканты смотрели на него с недоверием.
— А ты играешь?
Поломавшись, тот ответил, что играет.
Они переглянулись:
— Да, да, до чего дошел парень — дер-рррь-мо!
И принялись играть зажигательный ритм, педик уселся за бочки и начал постукивать по ободкам нелепыми мягкими щеточками для «бопа», мотая головой в том райховском экстазе самолюбования, который говорит лишь о слишком большой дозе травки да об употреблении всех легких наркотиков и снотворных без разбору.
Однако его нисколько не волновало, что подумают люди.
Блаженно улыбаясь в пустоту и не сбиваясь с ритма, он негромко, с тонким пониманием «бопа» играл журчащий серебристым смехом аккомпанемент к превосходному громоподобному блюзу, в который, позабыв о педике, погрузились ребята на сцене.
Здоровенный негр-барабанщик с бычьей шеей сидел в ожидании своей очереди.