- Жрать нацелились?
- Не твое, - сказала бабушка.
- А коли хочешь, садись с нами, и на тебя хватит.
Он сел к столу, молвив тихонько:
- Налей...
Всё в комнате было на своём месте, только угол матери печально пустовал, да на стене, над постелью деда, висел лист бумаги с крупной подписью печатными буквами:
"Исусе Спасе едино живый!
Да пребудет святое имя твоё со мною по вся дни и часы живота моего".
- Это кто писал?
Дед не ответил, бабушка, подождав, сказала с улыбкой:
- Этой бумаге сто рублей цена!
- Не твоё дело! - крикнул дед.
- Всё чужим людям раздам!
- Раздавать-то нечего, а когда было - не раздавал, - спокойно сказала бабушка.
- Молчать! - взвизгнул дед.
Здесь всё в порядке, всё по-старому.
В углу на сундуке, в бельевой корзинке, проснулся Коля и смотрел оттуда; синие полоски глаз едва видны из-под век.
Он стал ещё более серым, вялым, тающим; он не узнал меня, отвернулся молча и закрыл глаза.
На улице меня ждали печальные вести: Вяхирь помер - его на страстной неделе "ветряк задушил"; Хаби - ушёл жить в город, у Язя отнялись ноги, он не гулял.
Сообщив мне всё это, черноглазый Кострома сердито сказал:
- Уж очень скоро мрут мальчишки!
- Да ведь помер только Вяхирь?
- Всё равно: кто ушёл с улицы, тоже будто помер.
Только подружишься, привыкнешь, а товарища либо в работу отдадут, либо умрёт.
Тут на вашем дворе, у Чеснокова, новые живут - Евсеенки; парнишка - Нюшка, ничего, ловкий!
Две сестры у него; одна ещё маленькая, а другая хромая, с костылём ходит, красивая.
Подумав, он добавил:
- Мы, брат, с Чуркой влюбились в неё, всё ссоримся!
- С ней?
- Зачем?
Промежду себя.
С ней - редко!
Я, конечно, знал, что большие парни и даже мужики влюбляются, знал и грубый смысл этого.
Мне стало неприятно, жалко Кострому, неловко смотреть на его угловатое тело, в чёрные сердитые глаза.
Хромую девушку я увидел вечером, в тот же день.
Сходя с крыльца на двор, она уронила костыль и беспомощно остановилась на ступенях, вцепившись в струну перил прозрачными руками, тонкая, слабенькая.
Я хотел поднять костыль, но забинтованные руки действовали плохо, я долго возился и досадовал, а она, стоя выше меня, тихонько смеялась:
- Что это с руками у тебя?
- Сварил.
- А вот я - хромаю.
Ты с этого двора?
Долго в больнице лежал?
А я лежала там до-олго!
Вздохнув, она прибавила:
- Очень долго!
На ней было белое платье с голубыми подковками, старенькое, но чистое, гладко причёсанные волосы лежали на груди толстой, короткой косой.
Глаза у неё - большие, серьёзные, в их спокойной глубине горел голубой огонёк, освещая худенькое, остроносое лицо.
Она приятно улыбалась, но - не понравилась мне.
Вся её болезненная фигурка как будто говорила:
"Не трогайте меня, пожалуйста!"