- Хлопотал, чтоб тебя освободили от лавки, отдали бы в мастерскую. Не вышло это!
Кузьма не хочет.
Очень ты не по душе ему...
В доме у меня был тоже враг - невеста приказчика, чрезмерно игривая девица; с нею играла вся молодежь мастерской, поджидая ее в сенях, обнимая; она не обижалась на это, а только взвизгивала тихонько, как маленькая собачка.
С утра до вечера она жевала, ее карманы всегда были набиты пряниками, лепешками, челюсти неустанно двигались,- смотреть на ее пустое лицо с беспокойными серенькими глазками было неприятно.
Мне и Павлу она предлагала загадки, всегда скрывавшие какое-нибудь грубенькое бесстыдство, сообщала нам скороговорки, сливавшиеся в неприличное слово.
Однажды кто-то из пожилых мастеров сказал ей:
- А и бесстыдница ты, девушка!
Она бойко ответила словами зазорной песни:
Коли девушка стыдится, Она в бабы не годится...
Я в первый раз видел такую девицу, она была противна мне и пугала меня, грубо заигрывая, а видя, что эти заигрывания не сладки для меня, становилась всё назойливее.
Как-то раз, на погребе, когда я с Павлом помогал ей парить кадки из-под кваса и огурцов, она предложила нам:
- Хотите, мальчики, я вас научу целоваться?
- Я умею получше тебя,- ответил ей Павел, смеясь, а я сказал ей, чтобы она шла целоваться к жениху, и сказал это не очень любезно.
Она рассердилась.
- Ах, какой грубиян!
Барышня с ним любезничает, а он нос воротит; скажите, фря какая!
И добавила, погрозив пальцем:
- Ну, погоди, я тебе это припомню!
Павел тоже сказал ей, поддерживая меня:
- Задаст тебе жених-то, коли узнает про твое озорство.
Она презрительно сморщила прыщеватое лицо.
- Не боюсь я его!
С моим приданым я десяток найду, получше гораздо.
Девке только до свадьбы и побаловать.
И она начала баловать с Павлом, а я с той поры приобрел в ней неутомимую ябедницу.
В лавке становилось всё труднее, я прочитал все церковные книги, меня уже не увлекали более споры и беседы начетчиков,- говорили они всё об одном и том же.
Только Петр Васильев по-прежнему привлекал меня своим знанием темной человеческой жизни, своим умением говорить интересно и пылко.
Иногда мне думалось, что вот таков же ходил по земле пророк Елисей, одинокий и мстительный.
Но каждый раз, когда я говорил со стариком откровенно о людях, о своих думах, он, благожелательно выслушав меня, передавал сказанное мною приказчику, а тот или обидно высмеивал меня, или сердито ругал.
Однажды я сказал старику, что иногда записываю его речи в тетрадь, где у меня уже записаны разные стихи, изречения из книг; это очень испугало начетчика, он быстро покачнулся ко мне и стал тревожно спрашивать:
- Это зачем же ты?
Это, малый, не годится!
Для памяти?
Нет, ты это брось!
Экой ты какой ведь!
Ты дай-кось мне записки-то эти, а?
Он долго и настойчиво убеждал меня, чтобы я отдал ему тетрадь или сжег ее, а потом стал сердито шептаться с приказчиком.
Когда мы шли домой, приказчик строго сказал мне:
- Ты какие-то записки делаешь - так чтобы этого не было!
Слышал?
Этим занимаются только сыщики.
Я неосторожно спросил:
- А как же Ситанов?
Он тоже записывает.
- Тоже?
Дурак длинный...
Долго помолчав, он необычно мягко предложил:
- Слушай, покажи мне свою тетрадь и Ситанова тоже - я тебе полтину дам!
Только так сделай, чтобы Ситанов не знал, тихонько...