Утопив сигару за бортом, он сопроводил ее плевком отвращения и говорит:
- Скушно, Пешков! Скушно.
Образованных людей - нет, поговорить - не с кем.
Захочется похвастать - а перед кем?
Нет людей.
Всё плотники, каменщики, мужики, жулье...
Он смотрит вправо, на белую мечеть, красиво поднявшуюся из воды, на холме, и продолжает, словно вспоминая забытое:
- Начал я пиво пить, сигары курю, живу под немца.
Немцы, брат, народ деловой, т-такие звери-курицы!
Пиво - приятное занятие, а к сигарам - не привык еще!
Накуришься, жена ворчит:
"Чем это от тебя пахнет, как от шорника?"
Да, брат, живем, ухитряемся...
Ну-ка, правь сам...
Положив весло на борт, он берет ружье и стреляет в китайца на крыше,китаец не потерпел вреда, дробь осеяла крышу и стену, подняв в воздухе пыльные дымки.
- Не попал,- без сожаления сознается стрелок и снова вкладывает в ружье патрон.
- Ты как насчет девчонок - разговелся?
Нет?
А я в тринадцать лет уже влюблялся...
Он рассказывает, как сон, историю своей первой любви к горничной архитектора, у которого он жил учеником.
Тихонько плещет серая вода, омывая углы зданий, за собором тускло блестит водная пустыня, кве-где над нею поднимаются черные прутья лозняка.
В иконописной мастерской часто певали семинарскую песню:
Море синее, Море бурное...
Скука смертельная, должно быть, это синее море...
- Ночей не спал,- говорит хозяин.- Бывало, встану с постели и стою у дверей ее, дрожу, как собачонка,- дом холодный был!
По ночам ее хозяин посещал, мог меня застать, а я - не боялся, да...
Он говорил задумчиво, точно рассматривая старое, изношенное платье можно надеть еще раз или нет?
- Заметила она меня, пожалела, распахнула дверь и зовет:
"Иди, дурачок..."
Я много слышал таких рассказов, надоели они мне, хотя в них была приятная черта,- о первой своей "любви" почти все люди говорили без хвастовства, не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это было самое лучшее в жизни рассказчика. У многих, кажется, только это и было хорошо.
Смеясь и качая головой, хозяин восклицает удивленно:
- А жене этого не скажешь, ни-ни!
Ну, что тут та-кого? А не расскажешь!
Вот история...
Он рассказывает не мне, а себе самому.
Если бы он молчал, говорил бы я,- в этой тишине и пустоте необходимо говорить, петь, играть на гармонии, а то навсегда заснешь тяжким сном среди мертвого города, утонувшего в серой, холодной воде.
- Первое - не женись рано! - поучает он меня.- Женитьба - это, брат, дело громаднейшей важности!
Жить можно где хочешь и как хочешь,- твоя воля!
Живи в Персии - магометашкой, в Москве - городовым, горюй, воруй,- всё можно поправить!
А жена - это, брат, как погода, ее не поправишь... нет!
Это, брат, не сапог - снял да бросил...
Лицо у него изменилось, он смотрел на серую воду, прихмурив брови, тер пальцем горбатый нос и бормотал:
- Н-да, брат... Гляди в оба!
Положим - ты во все стороны гнешься, а всё прямо стоишь... ну, однако - всякому свой капкан поставлен...
Мы въезжаем в кусты Мещерского озера, оно слилось с Волгой.
- Тише греби,- шепчет хозяин, направляя ружье в кусты.
Застрелив несколько тощих куликов, он командует:
- Едем в Кунавино!
Я останусь там до вечера, а ты скажешь дома, что я с подрядчиками задержался...
Высадив его на одной из улиц слободы, тоже утопленной половодьем, я возвращаюсь Ярмаркой на Стрелку, зачаливаю лодку и, сидя в ней, гляжу на слияние двух рек, на город, пароходы, небо. Небо, точно пышное крыло огромной птицы, всё в белых перьях облаков.