Деньги, которые он давал мне, всегда были неприятно нагреты его горячей рукой.
Было ясно, что он - чахоточный и не жилец на земле.
Он знал это и говорил спокойным баском, закручивая острую черную бородку:
- У меня болезнь почти неизлечимая.
Впрочем, если много употреблять мяса, то - можно поправиться. Может быть, я поправлюсь.
Ел он невероятно много, ел и курил папиросы, выпуская их изо рта только во время еды.
Я каждый день покупал ему колбасу, ветчину, сардины, но сестра бабушки уверенно и почему-то злорадно говорила:
- Смерть закусками не накормишь, ее не обманешь, нет!
Хозяева относились к вотчиму с обидным вниманием, упорно советовали ему попробовать то или иное лекарство, но за глаза высмеивали его.
- Дворянин!
Крошки, говорит, надобно чаще сметать со столов, мухи, дескать, разводятся от крошек,- рассказывала молодая хозяйка, а старуха ей вторила:
- Как же, дворянин!
Сюртучишко-то весь протерся, залоснился, а он его всё еще щеткой шаркает.
Привередник, чтобы - ни пылинки!
А хозяин точно утешал их:
- Погодите, звери-курицы, умрет он скоро!..
Это бессмысленное враждебное отношение мещан к дворянину невольно сближало меня с вотчимом.
Мухомор - тоже поганый гриб, да хоть красив!
Задыхавшийся среди этих людей, вотчим был похож на рыбу, случайно попавшую в куриный садок,- нелепое сравнение, как нелепа была вся эта жизнь.
Я стал находить в нем черты Хорошего Дела - человека, незабвенного для меня; его и Королеву я украшал всем лучшим, что мне давали книги, им отдавал я чистейшее мое, все фантазии, порожденные чтением.
Вотчим - такой же чужой и нелюбимый человек, как Хорошее Дело.
Он держался со всеми в доме ровно, никогда не заговаривал первый, отвечал на вопросы как-то особенно вежливо и кратко.
Мне очень нравилось, когда он учил хозяина: стоит у стола, согнувшись вдвое, и, постукивая сухим ногтем по толстой бумаге, спокойно внушает:
- Здесь необходимо связать стропила ключом.
Это пресечет силу давления на стены, иначе стропила будут распирать стены...
- Верно, чёрт возьми! - бормотал хозяин, а жена говорила ему, когда вотчим уходил:
- Просто удивляюсь, как ты позволяешь учить себя!
Ее почему-то особенно раздражало, когда вотчим после ужина чистил зубы и полоскал рот, выгибая острый кадык.
- По-моему,- кислым голосом говорила она,- вам, Евгений Васильевич, вредно так загибать голову.
Он, вежливо улыбаясь, спрашивал:
- Почему же?
- Да... так уж...
Он начинал чистить костяной палочкой свои синеватые ногти.
- Скажите, ногти еще чистит! - волновалась хозяйка.- Умирает, а туда же...
- Эхе-хе! - вздыхал хозяин.- Сколько на вас, звери-курицы, глупости наросло...
- Да ты что это говоришь? - возмущалась супруга.
А старуха по ночам пылко жаловалась богу:
- Господи, вот повесили мне на шею гнилого этого, а Викторушка - опять в стороне...
Викторушка стал подражать манерам вотчима, его медленной походке, уверенным движениям барских рук, его уменью как-то особенно пышно завязывать галстук и ловко, не чавкая, есть.
Он то и дело грубо спрашивал:
- Максимов, как по-французски - колено?
- Меня зовут Евгений Васильевич,- спокойно напоминал вотчим.
- Ну, ладно!
А - грудь?
За ужином Викторушка командовал матери:
- Ма мер, донне муазанкор* солонины! ---------* Мамаша, дайте мне еще (искаж. франц.).
- Ах ты, французик,- умилялась старуха.
Вотчим невозмутимо, как глухонемой, жевал мясо, ни на кого не глядя.
Однажды старший брат сказал младшему:
- Теперь, Виктор, когда ты по-французски выучился, тебе надо любовницу завести...