Спасибо.
Вот, видите...
Чувствую очень глупо... себя...
Это его утомило, он закрыл глаза; я погладил его длинные холодные пальцы с синими ногтями, девушка тихо попросила.
- Евгений Васильевич, согласитесь, пожалуйста!
- Вот - познакомьтесь,- проговорил он. указав на нее глазами.- Милый человек...
Замолчал, всё шире открывая рот, и вдруг вскрикнул хрипло, точно ворон; завозился на койке, сбивая одеяло, шаря вокруг себя голыми руками; девушка тоже закричала, сунув голову в измятую подушку.
Умер вотчим быстро; умер и тотчас похорошел.
Я вышел из больницы под руку с девушкой.
Она качалась, как больная, плакала.
В руке у нее был сжатый в ком платок; поочередно прикладывая его к глазам, она свертывала платок всё туже и смотрела на него так, как будто это было самое драгоценное "и последнее ее.
Вдруг остановилась, прижавшись ко мне, говоря с упреком:
- И до зимы не дожил...
Ах, господи, господи, что же это такое?
Потом протянула мне руку, мокрую от слез.
- Прощайте.
Он вас очень хвалил.
Хоронить - завтра.
- Проводить вас до дому?
Она оглянулась.
- Зачем же?
Теперь - день, не ночь.
Из-за угла переулка я посмотрел вслед ей,- шла она тихонько, как человек, которому некуда торопиться.
Был август, уже с деревьев падал лист.
У меня не нашлось времени проводить вотчима на кладбище, и я никогда больше не видел эту девушку...
XVII
Каждое утро, в шесть часов, я отправлялся на работы, на Ярмарку.
Там меня встречали интересные люди: плотник Осип, седенький, похожий на Николая Угодника, ловкий работник и острослов; горбатый кровельщик Ефимушка; благочестивый каменщик Петр, задумчивый человек, тоже напоминавший святого; штукатур Григорий Шишлин, русобородый, голубоглазый красавец, сиявший тихой добротой.
Я знал этих людей во второй период жизни у чертежника; каждое воскресенье они, бывало, являлись в кухню, степенные, важные, с приятною речью, с новыми для меня, вкусными словами.
Все эти солидные мужики тогда казались мне насквозь хорошими; каждый был по-своему интересен, все выгодно отличались от злых, вороватых и пьяных мещан слободы Кунавина.
Больше всех мне нравился тогда штукатур Шишлин, я даже просился в артель к нему, но он, почесывая золотую бровь белым пальцем, мягко отказал мне:
- Рано для тебя, наша работа - нелегкая, погоди год-другой...
Потом, взметнув красивой головою, спросил:
- Али не ладно живется?
Ну, ничего, потерпи, сожмись крепче в самом себе, тогда - стерпишь!
Не знаю, что дал мне этот добрый совет, но я благодарно запомнил его.
Они и теперь приходили к моему хозяину утром каждого воскресенья, рассаживались на скамьях вокруг кухонного стола и, ожидая хозяина, интересно беседовали.
Хозяин шумно и весело здоровался с ними, пожимая крепкие руки, садился в передний угол.
Появлялись счеты, пачка денег, мужики раскладывали по столу свои счета, измятые записные книжки,начинался расчет за неделю
Шутя и балагуря, хозяин старался обсчитать их, а они - его; иногда крепко ссорились, но чаще - дружно смеялись.
- Эх, милый человек, а и жуликом ты родился! - говорили мужики хозяину.
Он отвечал, сконфуженно посмеиваясь:
- Ну, и вы, звери-курицы, тоже довольно жуликоваты!
- Да ведь как иначе, друг? - сознавался Ефи-мушка, а серьезный Петр говорил:
- Тем и жив, что украдешь, а что выработаешь - богу да царю...
- Вот и мне охота объегорить вас! - смеялся хозяин.
Они добродушно поддерживали его:
- Поддедюлить, значит?
- Подкузьмить?
Григорий Шишлин, прижимая руками к груди пышную бороду, певуче просил: