- Братцы, а давайте просто дела делать, без обмана?
Ведь ежели честно жить,- так ведь как хорошо, спокойно, а?
Народ родной, а?
Голубые глаза его темнели, увлажнялись; был он в эти минуты удивительно хорош; всех как будто немножко смущала его просьба, все сконфуженно отворачивались от него.
- Мужик на много не омманет,- вздыхая, ворчал благообразный Осип, как бы жалея мужика.
Темный каменщик, согнув над столом сутулую спину, густо говорил:
- Грех - что болото: чем дале, тем вязче!
И в тон речам их хозяин бормочет:
- Я - что же?
Откликаюсь, как аукнется...
Пофилософствовав; снова пытаются надуть друг друга, а рассчитавшись, потные и усталые от напряжения, идут в трактир пить чай, пригласив с собою и хозяина.
На Ярмарке я должен был следить, чтобы эти люди не воровали гвоздей, кирпича, тесу; каждый из них, кроме работы у моего хозяина, имел свои подряды, и каждый старался стащить что-нибудь из-под носа у меня на свое дело.
Они встретили меня ласково, а Шишлин сказал:
- Помнишь, ты просился в артель ко мне?
А теперь - эвон куда тебя вознесло, будешь надо мной начальником, а?
- Ну, ну,- балагурил Осип,- стереги да береги, бог тебе помоги!
Петр недружелюбно заметил:
- Нарядили молодого журавля управлять старыми мышами...
Мои обязанности жестоко смущали меня; мне было стыдно перед этими людьми,- все они казались знающими что-то особенное, хорошее и никому, кроме них, неведомое, а я должен смотреть на них как на воров и обманщиков.
Первые дни мне было трудно с ними, но Осип скоро заметил это и однажды, с глазу на глаз, сказал мне:
- Вот что, паренек, ты не надувайся, это ни к чему - понял?
Я, конечно, ничего не понял, но почувствовал, что старик понимает нелепость моего положения, и у меня быстро наладились с ним отношения откровенные.
Он поучал меня где-нибудь в уголке:
- Середь нас, коли хочешь знать, главный вор - каменщик Петруха; он человек многосемейный, жадный.
За ним - гляди в оба, он ничем не брезгует, ему всё годится: фунт гвоздей, десяток кирпича, мешок известки - всё подай сюда!
Человек он - хороший, богомол, мыслей строгих и грамотен, ну, а воровать - любит!
Ефимушка - в баб живет, он - смирный, он для тебя безобидный.
Он тоже умный, горбатые - все не дураки!
А вот Григорий Шишлин - этот придурковат, ему не то что чужое взять, абы свое - отдать!
Он работает вовсе впустую, его всяк может оммануть, а он - не может!
Без ума руководится...
- Он - добрый?
Осип посмотрел на меня как-то издали и сказал памятные слова:
- Верно, добрый!
Ленивому добрым быть - самое простое; доброта, парень, ума не просит...
- Ну, а сам ты? - спросил я Осипа.
Он усмехнулся и ответил:
- Я - как девушка,- буду бабушкой, тогда про себя и скажу, ты погоди покуда!
А то - своим умом поищи, где я спрятан,- поищи-ка вот!
Он опрокидывал все мои представления о нем и его друзьях.
Мне трудно было сомневаться в правде его отзывов,- я видел, что Ефимушка, Петр, Григорий считают благообразного старика более умным и сведущим во всех житейских делах, чем сами они Они обо всем советовались с ним, выслушивали его советы внимательно, оказывали ему всякие знаки почтения.
- Сделай милость, посоветуй ты нам,- просили они его; но после одной из таких просьб, когда Осип отошел, каменщик тихо сказал Григорию:
- Еретик.
А Григорий, усмехаясь, добавил:
- Паяц.
Штукатур дружески предупреждал меня:
- Ты гляди, Максимыч,- со стариком надо жить осторожно, он тебя в один час вокруг пальца обернет! Этакие вот старички едучие - избави боже до чего вредны!
Я ничего не понимал.
Мне казалось, что самый честный и благочестивый человек - каменщик Петр; он обо всем говорил кратко, внушительно, его мысль чаще всего останавливалась на боге, аде и смерти.
- Эх, ребята-братцы, как ни бейся, на что ни надейся, а гроба да погоста никому не миновать стать!