Однажды, исполняя сердитое поручение хозяина моего, я сказал Григорию:
- Плохие у тебя работники...
Он как будто удивился:
- Да ну?
- Эту работу надо бы еще вчера до полудня кончить, а они и сегодня не успеют...
- Это верно - не успеют,- согласился он и, помолчав, осторожно сказал:
- Я, конешно, вижу, да совестно подгонять их - ведь всё свои, из одной деревни со мной.
Опять же и то возьми: наказано богом - в поте лица ешь хлеб, так что - для всех наказано, для тебя, для меня.
А мы с тобой мене их трудимся, ну - неловко будто подгонять-то их...
Он жил задумчиво; идет по пустым улицам Ярмарки и вдруг, остановясь на одном из мостов Обводного канала, долго стоит у перил, глядя в воду, в небо, в даль за Оку.
Настигнешь его, спросишь:
- Ты что?
- А? - просыпаясь, смущенно улыбается он.- Это я так... пристал, поглядел немножко...
- Хорошо, брат, устроено всё у бога,- нередко говорил он.- Небушко, земля, реки текут, пароходы бежат!
Сел на пароход, и - куда хошь: в Рязань али в Рыбинской, в Пермь, до Астрахани!
В Рязани я был, ничего городок, а скушнее Нижнего-то; Нижний у нас - молодец, веселый!
И Астрахань - скушнее.
В Астрахани, главное, калмыка много, а я этого не люблю.
Не люблю никакой мордвы, калмыков этих, персиян, немцев и всяких народцев...
Он говорит медленно, слова его осторожно нащупывают согласно мыслящего и всегда находят его в каменщике Петре.
- Не народцы они, а - мимородцы,- уверенно и сердито говорит Петр,мимо Христа родились, мимо Христа идут...
Григорий оживляется, сияет.
- Так ли, нет ли, а я, братцы, люблю чистый народ, русский, чтобы глаз был прямой!
Жидов я тоже не люблю и даже не понимаю - зачем богу народцы?
Премудро устроено...
Каменщик добавляет сумрачно:
- Премудро, а быдто лишнего многонько!..
Прислушавшись к их речам, вступает Осип, насмешливо и едко:
- Лишнее - есть, вот речи эти ваши - вовсе лишние!
Эх вы, сехта, пороть бы вас всех-то.
Осип держится сам по себе, но нельзя понять - с чем он согласен, против чего будет спорить.
Иногда кажется, что он равнодушно согласен со всеми людьми, со всеми их мыслями; но чаще видишь, что все надоели ему, он смотрит на людей как на малоумных и говорит Петру, Григорию, Ефимушке:
- Эх вы, щенки свинячьи...
Они усмехаются, не очень весело и охотно, а все-таки усмехаются.
Хозяин выдавал мне на хлеб пятачок в день; этого не хватало, я немножко голодал; видя это, рабочие приглашали меня завтракать и поужинать с ними, а иногда и подрядчики звали меня в трактир чай пить.
Я охотно соглашался, мне нравилось сидеть среди них, слушая медленные речи, странные рассказы; им доставляла удовольствие моя начитанность в церковных книгах.
- Наклевался ты книжек досыта, набил зоб туго,- говорил Осип, внимательно глядя на меня васильковыми глазами; трудно уловить их выражение - зрачки у него всегда точно плавятся, тают.
- Ты береги это, прикапливай, годится; вырастешь - иди в монахи народ словесно утешать, а то - в миллионеры...
- Миссионеры,- поправляет каменщик почему-то обиженным голосом.
- Ась? - спрашивает Осип.
- Миссионеры говорится, ведь знаешь!
И не глух ты...
- Ну, ладно, в миссионеры, с еретиками спорить.
А то в самые еретики запишись,- тоже должность хлебная!
При уме и ересью прожить можно...
Григорий сконфуженно смеется, а Петр говорит в бороду:
- Вот колдуны тоже не плохо живут, безбожники разные...
Но Осип тотчас возражает:
- Колдун грамотен не живет, грамота колдуну не ко двору...
И рассказывает мне: