Осип как будто соглашается с ним:
- Отними-ка у Петрухи бога-то - он те покажет кузькину мать!
Красивое лицо Шишлина становится строгим; перебирая бороду пальцами с засохшей известью на ногтях, он таинственно говорит:
- Бог вселен в каждую плоть; совесть и всё внутреннее ядро - от бога дано!
- А - грехи?
- Грехи - от плоти, от сатаны!
Грехи - это снаружи, как воспа, не более того!
Грешит всех сильней тот, кто о грехе много думает; не поминай греха - не согрешишь!
Мысли о грехе - сатана, хозяин плоти, внушает...
Каменщик сомневается:
- Что-то не так будто бы...
- Так!
Бог - безгрешен, а человек - образ и подобие его.
Грешит образ, плоть; а подобие грешить не может, оно - подобие, дух...
Он победно улыбается, а Петр ворчит:
- Это будто бы не так...
- А по-твоему,- спрашивает Осип каменщика,- не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься?
- Так-то надежнее будто!
Чёрта забудешь - бога разлюбишь, говорили старики...
Шишлин непьющий, он пьянеет с двух рюмок; тогда лицо его становится розовым, глаза детскими, голос поет.
- Братцы мои, как всё это хорошо!
Вот живем, работаем немножко, сыты, слава богу,- ах, как хорошо!
Он плакал, слезы стекали ему на бороду и светились на шёлке волос стеклянными бусами.
Его частые похвалы жизни и эти стеклянные слезы были неприятны мне,бабушка моя хвалила жизнь убедительнее, проще, не так навязчиво.
Все эти разговоры держали меня в постоянном напряжении, возбуждая смутную тревогу.
Я уже много прочитал рассказов о мужиках и видел, как резко не похож книжный мужик на живого.
В книжках все мужики несчастны; добрые и злые, все они беднее живых словами и мыслями.
Книжный мужик меньше говорит о боге, о сектах, церкви,- больше о начальстве, о земле, о правде и тяжестях жизни.
О женщинах он говорит тоже меньше, не столь грубо, более дружелюбно.
Для живого мужика баба - забава, но забава опасная, с бабой всегда надо хитрить, а то она одолеет и запутает всю жизнь.
Мужик из книжки или плох или хорош, но он всегда весь тут, в книжке, а живые мужики ни хороши, ни плохи, они удивительно интересны.
Как бы перед тобою ни выболтался живой мужик, всегда чувствуется, что в нем осталось еще что-то, но этот остаток - только для себя, и, может быть, именно в этом несказанном, скрытом - самое главное.
Изо всех книжных мужиков мне наибольше понравился Петр
"Плотничьей артели"; захотелось прочитать этот рассказ моим друзьям, и я принес книгу на Ярмарку.
Мне часто приходилось ночевать в той или другой артели, иногда потому, что не хотелось возвращаться в город по дождю, чаше - потому, что за день я уставал и не хватало сил идти домой.
Когда я сказал, что вот у меня есть книга о плотниках, это всех живо заинтересовало, а Осипа - особенно.
Он взял книгу из рук у меня, перелистал ее, недоверчиво покачивая иконописною головой.
- А и впрямь будто про нас написано!
Ишь ты, шельмы!
Кто писал барин?
Ну, я так и подумал Баре да чиновники на всё горазды!
Где господь не догадается, там чиновник домыслит; на то они и живы есть...
- Неосторожно ты, Осип, про бога говоришь,- заметил Петр.
- Ничего!
Для господа мое слово - меньше, как мне на лысину снежинка али капля дождевая.
Ты - не сумневайся, нам с тобой до бога не дотронуться...
Он вдруг беспокойно заиграл, разбрасывая, словно кремень искры, острые словечки, состригая ими, как ножницами, всё, что противоречило ему.
Несколько раз в течение дня он спрашивал:
- Читаем, Максимыч?
Ну, дело, дело!