- Ты - справедливый.
- Погоди, я те расскажу, к чему написано сочинение,- перебил Осип сердитые слова Фомы,- это очень хитрое сочинение!
Вот те - барин без мужика, вот - мужик без барина!
Теперь гляди: и барину - плохо, и мужику не хорошо.
Барин ослаб, одурел, а мужик стал хвастун, пьяница, хворый, стал обиженный - вот оно как!
А в крепости у бар было, дескать, лучше: барин за мужика прятался, мужик - за барина, и кружились оба спокойно, сытые...
Я не спорю, верно, при господах было спокойнее жить - господам не к выгоде, коли мужик беден; им хорошо, коли он богат, да не умен, вот что им на руку.
Я это знаю, я ведь сам в крепости господской почти сорок лет прожил, у меня на шкуре много написано.
Я вспомнил, что вот так же говорил о господах извозчик Петр, который зарезался, и мне было очень неприятно, что мысли Осипа совпадают с мыслями того злого старика.
Осип потрогал ногой мою ногу, продолжая:
- Книжки и всякие сочинения надо понимать!
Зря никто ничего не делает, это одна видимость, будто зря И книжки не зря пишутся,- а чтобы голову мутить.
Все творится с умом, без ума - ни топором тяпать, ни ковырять лапоть...
Говорил он долго, ложился и снова вскакивал, разбрасывая тихонько свои складные прибаутки," во тьме и тишине.
- Говорится: господа мужику чужие люди. И это - неверно.
Мы - тех же господ, только - самый испод; конешно, барин учится по книжкам, а я - по шишкам, да у барина белее задница - тут и вся разница.
Не-ет, парни, пора миру жить по-новому, сочинения-то надобно бросить, оставить!
Пускай каждый спросит себя: я - кто? Человек.
А он кто?
Опять человек.
Что же теперь: али бог с него на семишник лишнего требует?
Не-ет, в податях мы оба пред богом равны...
Наконец под утро, когда рассвет погасил все звезды, Осип сказал мне:
- Видал, как я сочинять могу?
Вот чего наговорил - чего и не думал никогда!
Вы, ребята, не давайте мне веры, это я больше от бессонницы, чем всурьез.
Лежишь-лежишь да и придумаешь чего-нибудь для забавы: во время оно жила-была ворона, летала с поля до горы, от межи до межи, дожила до своей поры, господь ее накажи: издохла ворона и засохла!
Какой тут смысел?
Нету никакого смысла...
Нуте-ко - поспим: скоро вставать пора...
XVIII
Как в свое время кочегар Яков,- Осип в моих глазах широко разросся и закрыл собою от меня всех людей.
В нем было что-то очень близкое кочегару, но в то же время он напоминал мне деда, начетчика Петра Васильева, повара Смурого, и, напоминая всех людей, цепко укрепившихся в моей памяти, он оставлял в ней свой глубокий узор, въедался в нее, точно окись в медь колокола.
Заметно было, что у него два порядка мыслей: днем, за работой, на людях, его бойкие простые мысли деловиты и более понятны, чем те, которые являются у него во время отдыха, по вечерам, когда он идет со мною в город, к своей куме, торговке оладьями, и ночами, когда ему не спится.
У него есть особенные, ночные мысли, многосторонние, как огонь в фонаре.
Они хорошо светятся, но - где у них настоящее лицо, которая сторона той или другой мысли ближе и дороже Осипу?
Он казался мне гораздо умнее всех людей, когда-либо встреченных мною, я ходил вокруг него в таком же напряжении, как вокруг кочегара Якова,хочется узнать, понять человека, а он скользит, извивается и - неуловим.
В чем скрыта его правда?
Чему можно верить в нем?
Я вспоминаю, как он сказал мне:
"Сам поищи, где я спрятан, поищи-ка вот!"
Мое самолюбие задето, но во мне задето больше, чем самолюбие,- для меня жизненно необходимо понять старика.
При всей его неуловимости он - тверд.
Казалось, что проживи он еще сто лет, а всё останется таким же, непоколебимо сохранит себя среди поразительно неустойчивых людей.
Начетчик вызывал у меня такое же впечатление стойкости, но оно было не очень приятно мне; стойкость Осипа иная, она более приятна.
Шаткость людей слишком резко бросается в глаза, их фокусные прыжки из одного положения в другое опрокидывали меня; я уже уставал удивляться этим необъяснимым прыжкам, и они потихоньку гасили мой живой интерес к людям, смущали мою любовь к ним.
Однажды, в начале июля, к месту, где мы работали, стремглав подъехала развинченная пролетка; на козлах сидел, мрачно икая, пьяный извозчик, бородатый без шапки и с разбитой губой; в пролетке развалился пьяненький Григорий Шишлин, его держала под руку толстая, краснощекая девица в соломенной шляпке с алым бантом и стеклянными вишнями, с зонтиком в руке и в резиновых калошах на босую ногу.
Размахивая зонтиком, раскачиваясь, она хохотала и кричала:
- Да, черти!
Ярмарка не открыта, нету ярмарки, а они меня на ярмарку!