Лицо у нее было измятое, под глазами лежали густые тени, губы вяло опустились.
Остановясь у дверей трактира, она сказала:
- Идем, чаем напою! Одет - чистенько, не по-здешнему, а не верю я тебе что-то...
Но в трактире она как будто поверила мне и, разливая чай, стала скучно говорить о том, что она только час тому назад проснулась и еще не пила, не ела.
- А вчера легла - пьяна-пьянехонька, уж и не помню: где пила, с кем?
Мне было жалко ее, неловко перед нею и хотелось спросить - где же ее дочь?
А она, выпив водки и горячего чаю, заговорила знакомо бойко, грубо, как все женщины этой улицы; но когда я спросил ее о дочери, сразу отрезвев, она крикнула:
- А тебе зачем знать это?
Нет, милый, дочь мою ты не достанешь, нет!
Выпила еще и рассказала:
- Дочери со мной делать нечего.
Я - кто?
Прачка.
Какая я мать ей?
Она - образованная, ученая.
То-то, брат!
И уехала от меня к богатой подруге, в учительницы будто...
Помолчав, она негромко спросила:
- Вот как!
Прачка - вам не угодна? А гулящая баба - угодна?
Что она "гулящая", я, конечно, сразу видел это,- иных женщин в улице не было.
Но когда она сама сказала об этом, у меня от стыда и жалости к ней навернулись слезы, точно обожгла она меня этим сознанием - она, еще недавно такая смелая, независимая, умная!
- Эх ты, - сказала она, взглянув на меня и вздыхая.
- Иди-ка ты отсюда! И прошу я тебя и советую - не суся сюда, пропадешь!
Потом тихонько и как бы сама себе она начала отрывисто говорить, наклоняясь над столом и что-то рисуя пальцем на подносе:
- А что тебе мои просьбы и советы?
Если дочь родная не послушала. Я кричу ей: не можешь ты родную мать свою бросить, что ты?
А она: удавлюсь, говорит.
В Казань уехала, учиться в акушерки хочет.
Ну, хорошо... Хорошо...
А как же я?
А я - вот так...
К чему мне прижаться?..
А - к прохожему...
Замолчав, она долго думала о чем-то, беззвучно шевеля губами, и, видимо, забыла обо мне.
Углы губ опустились, рот изогнулся серпом, и было мучительно смотреть, как вздрагивает кожа на губах и безмолвно говорят о чем-то трепетные морщинки.
Лицо у нее было детское, обиженное.
Из-под платка выбилась прядь волос и лежала на щеке, загибаясь за маленькое ухо.
В чашку остывшего чая капнула слеза; женщина, заметив это, отодвинула чашку и крепко прикрыла глаза, выжав еще две слезинки, потом вытерла лицо платком.
У меня не хватило терпенья сидеть с нею дольше, я тихонько встал.
- Прощайте!
- А?
Иди, иди к чёрту! - отмахнулась она, не глядя на меня, должно быть, забыв, кто с ней.
Я воротился на двор, к Ардальону,- он хотел идти со мною ловить раков, а мне хотелось рассказать ему об этой женщине.
Но его и Робенка уже не было на крыше; пока я искал их по запутанному двору, на улице начался шум скандала, обычный для нее.
Я вышел из ворот и тотчас столкнулся с Натальей,- всхлипывая, отирая головным платком разбитое лицо, оправляя другою рукой встрепанные волосы, она слепо шла по панели, а за нею шагали Ардальон и Ро-бенок; Робенок говорил;
- Дай ей еще раз, дай!
Ардальон настиг женщину, помахивая кулаком; она обернулась грудью к нему; лицо у нее было страшное, глаза горели ненавистью.
- Н-на, бей! - крикнула она.
Я вцепился в руку Ардальона, он удивленно взглянул на меня.