- Чего ты?
- Не трогай,- едва мог сказать я ему.
Он захохотал.
- Она тебе - любовница?
Ай да Наташка - сожрала монашка!
Робенок тоже хохотал, хлопая себя по бедрам, и они долго поджаривали меня в горячей грязи,- это было мучительно!
Но пока они занимались этим, Наталья ушла, а я, не стерпев, наконец, ударил головою в грудь Робенка, опрокинул его и убежал.
С того дня я долго не заглядывал в Миллионную, но еще раз видел Ардальона,- встретил его на пароме.
- Ты - где пропал? - радостно спросил он.
Когда я сказал ему, что мне противно вспомнить, как он избил Наталью и грязно обидел меня, Ардальон добродушно засмеялся.
- Да разве это - всерьез?
Это мы шутки ради помазали тебя!
А она - да что же ее не бить, коли она - гулящая?
Жен бьют, а таких и подавно не жаль!
Только это всё - баловство одно!
Я ведь понимаю - кулак не наука!
- Да чему тебе учить ее?
Чем ты лучше?..
Он обнял меня за плечи и, встряхивая, сказал с насмешкой:
- В том и безобразие наше, что никто никого не лучше...
Я, брат, всё понимаю, и снаружи, и с изнанки, всё!
Я - не деревня...
Он был немножко выпивши, веселый; смотрел на меня с ласковым сожалением доброго учителя к бестолковому ученику...
...Иногда я встречал Павла Одинцова; он стал еще бойчее, одевался щеголем, говорил со мною снисходительно и всё упрекал:
- За какую ты работу взялся - пропадешь!
Мужики эти...
Потом грустно рассказывал новости из жизни мастерской.
- Жихарев всё путается с коровой этой; Ситанов, видно, горюет: пить стал через меру.
А Гоголева - волки съели; поехал он на святки домой, а там его, пьяного, волки и сожрали!
И, заливаясь веселым смехом, Павел смешно сочинял:
- Съели и - тоже все пьяные!
Веселые стали,- ходят по лесу на задних лапах, как ученые собаки, воют, а через сутки - подохли все!..
Я слушал и тоже смеялся, но чувствовал, что мастерская со всем, что я пережил там,- далеко от меня.
Это было немножко грустно.
XIX
Зимою работы на Ярмарке почти не было; дома я нес, как раньше, многочисленные мелкие обязанности: они поглощали весь день, но вечера оставались свободными, я снова читал вслух хозяевам неприятные мне романы из
"Нивы", из
"Московского листка", а по ночам занимался чтением хороших книг и пробовал писать стихи.
Однажды, когда женщины ушли ко всенощной, а хозяин по нездоровью остался дома, он спросил меня:
- Виктор смеется, что ты будто, Пешков, стихи пишешь, верно, что ли?
Ну-ко, почитай!
Отказать было неловко, я прочитал несколько стихотворений; они, видимо, не понравились ему, но он все-таки сказал:
- Валяй, валяй!
Может, Пушкиным будешь; читал Пушкина?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
В его пору еще верили в домовых, ну, сам-то он, поди, не верил, а просто шутил!
Да-а, брат,- задумчиво протянул он,- надо бы тебе учиться, а опоздал ты!
Чёрт знает, как ты будешь жить...
Тетрадь-то свою подальше прячь, а то привяжутся бабы - засмеют...