- Здорово лупит, косматый пес!
С ним легко было познакомиться,- стоило только предложить ему угощение; он требовал графин водки и порцию бычачьей печенки с красным перцем, любимое его кушанье; оно разрывало рот и все внутренности.
Когда я попросил его сказать мне, какие нужно читать книги, он свирепо и в упор ответил мне вопросом:
- Зачем читать?
Но, умягченный моим смущением, прогудел:
- Екклезиаста - читал?
- Читал.
- Екклезиаста читай!
Больше - ничего.
Там вся мудрость мира, только одни бараны квадратные не понимают ее - сиречь никто не понимает...
Ты кто таков - поешь?
- Нет.
- Почему?
Надо петь.
Это самое нелепое занятие.
С соседнего стола спросили его:
- А ты сам-от - поешь?
- Да, я - бездельник!
Ну?
- Ничего.
- Не новость.
Всем известно, что у тебя в башке ничего нет. И никогда ничего не будет.
Аминь!
В этом тоне он говорил со всеми и со мною, конечно; хотя после двух-трех угощений стал относиться ко мне мягче и даже однажды сказал с оттенком удивления:
- Гляжу я на тебя и не понимаю: что ты, кто ты и зачем ты?
А впрочем чёрт тебя возьми!
К Клещову он относился непонятно: слушал его с явным наслаждением, даже иногда с ласковой улыбкой, но не знакомился с ним и говорил о нем грубо, презрительно:
- Это - болван!
Он умеет дышать, он понимает, о чем поет, а все-таки осёл!
- Почему?
- По природе своей.
Мне хотелось поговорить с ним, когда он трезв, но трезвый он только мычал, глядя на всё отуманенными, тоскливыми глазами.
От кого-то я узнал, что этот на всю жизнь пьяный человек учился в Казанской академии, мог быть архиереем,- я не поверил этому.
Но однажды, рассказывая ему о себе, я упомянул имя епископа Хрисанфа; октавист тряхнул головою и сказал:
- Хрисанф?
Знаю.
Учитель мой и благожелатель.
В Казани, в академии,помню!
Хрисанф значит - златой цвет, как верно сказано у Памвы Берынды.
Да, он был златоцветен, Хрисанф!
- А кто это Памва Берында? - спросил я, но Митропольский кратко ответил:
- Не твое дело.
Дома я записал в тетрадь свою:
"Непременно читать Памву Берынду",- мне показалось, что именно у этого Берынды я и найду ответы на множество вопросов, тревоживших меня.
Певчий очень любил употреблять какие-то неведомые мне имена, странные сочетания слов; это очень раздражало меня.
- Жизнь - не Анисья! - говорил он.
Я спрашивал: - Кто это - Анисья?
- Полезная,- отвечал он, и мое недоумение забавляло его.
Эти словечки и то, что он учился в академии, заставляли меня думать, что он знает много, и было очень обидно, что он не хочет ни о чем говорить, а если говорит, то непонятно.
А может быть, я не умел спросить его?