Осматривая после ярмарки лавки, взятые им в ремонт, и увидав забытый самовар, посуду, ковер, ножницы, а иногда ящик или штуку товара, хозяин говорил, усмехаясь:
- Составь список вещей и снеси всё в кладовую!
А из кладовой он возил вещи домой к себе, заставляя меня по нескольку раз переправлять опись их.
Я не люблю вещей, мне ничего не хотелось иметь, даже книги стесняли меня.
У меня ничего не было, кроме маленького томика Беранже и песен Гейне; хотелось приобрести Пушкина, но единственный букинист города, злой старичок, требовал за Пушкина слишком много.
Мебель, ковры, зеркала и всё, что загромождало квартиру хозяина, не нравилось мне, раздражая своей грузной неуклюжестью и запахами краски, лака; мне вообще не нравились комнаты хозяев, напоминая сундуки, набитые ненужным, излишним И было противно, что хозяин таскает из кладовой чужие вещи, всё увеличивая лишнее вокруг себя.
В комнатах Королевы Марго было тоже тесно, но зато - красиво.
Жизнь вообще казалась мне бессвязной, нелепой, в ней было слишком много явно глупого.
Вот мы перестраиваем лавки, а весною половодье затопит их, выпятит полы, исковеркает наружные двери; спадет вода - загниют балки.
Из года в год на протяжении десятилетий вода заливает Ярмарку, портит здания, мостовые; эти ежегодные потопы приносят огромные убытки людям, и все знают, что потопы эти не устранятся сами собою.
Каждую весну ледоход срезает баржи, десятки мелких судов,- люди поохают и - строят новые суда, а ледоход снова ломает их.
Что за нелепая толчея на одном и том же месте!
Я спрашиваю об этом Осипа, он удивляется и хохочет.
- Ах ты, цапля, гляди, как цапнул!
Да тебе какое дело до этого до всего?
Тебе-то что, а?
Но тут же говорит более серьезно, не угашая, однако, огонька насмешки в голубых, не по-старчески ясных глазах:
- Это ты дельно приметил!
Положим, ни к чему оно тебе, а может, и годится!
Ты вот еще что приметь...
И рассказывает сухонькими словами, щедро присыпая их прибаутками, неожиданными сравнениями и всяким балагурством:
- Вот - жалуются люди: земли мало, а Волга весною рвет берега, уносит землю, откладывает ее в русле своем мелью; тогда другие жалуются: Волга мелеет!
Весенние потоки да летние дожди овраги роют,- опять же земля в реку идет!
Он говорит без жалости, без злобы, а как бы наслаждаясь своим знанием жалоб на жизнь, и хотя слова его согласно вторят моим мыслям,- мне неприятно слушать их.
- А еще приметь - пожары...
Я вспоминаю, что, кажется, не было лета, когда бы за Волгою не горели леса; каждогодно в июле небо затянуто мутно-желтым дымом; багровое солнце, потеряв лучи, смотрит на землю, как больное око.
- Леса - пустое дело,- говорит Осип,- это имение барское, казенное; у мужика лесов нет.
Города горят - это тоже не великое дело,- в городах живут богатые, их жалеть нечего!
Ты возьми села, деревни,- сколько деревень за лето сгорит!
Может - не меньше сотни, вот это - убыток!
Он тихонько смеется:
- Есть именье, да нет уменья! И выходит у тебя со мной, что будто не на себя человек работает, не на землю, а на огонь да воду!
- Что же ты смеешься?
- А что?
Пожар слезой не потушишь, а половодье со слез мощней будет.
Я знаю, что этот благообразный старик - самый умный человек изо всех, кого я видел, но что же он любит, что ненавистно ему?
Я думаю об этом, а он продолжает подкладывать в мой костер сухие словечки.
- А ты погляди, как мало люди силу берегут, и свою и чужую, а?
Как хозяин-то мотает тебя?
А водочка чего стоит миру?
Сосчитать невозможно, это выше всякого ученого ума...
Изба сгорит - другую можно сбить, а вот когда хороший мужик пропадает зря - этого не поправишь!
Ардальон, примерно, али бы Гриша - гляди, как мужик вспыхнул!
Глуповатый он, а душевный мужик, Гриша-то!
Дымит, как сноп соломы.
Бабы-то напали на него, подобно червям на убитого в лесу.
Я спрашиваю его - безобидно, с любопытством:
- Зачем ты рассказываешь хозяину мои мысли?
Спокойно и даже ласково он объясняет:
- А чтоб он знал, какие у тебя вредные мысли; надо, чтоб он тебя учил; кому тебя поучить, кроме хозяина?