Да и с дьяконом случилась история по ошибке: за купца приняли дьякона.
Дело было зимой, ночь, вьюга, все люди - в шубах, разбери-ка второпях-то, кто купец, кто дьякон?
Это мне показалось смешным, он тоже засмеялся, говоря:
- Да ей-богу!
Чёрт их разберет...
Тут дядя неожиданно и странно легко рассердился, оттолкнул тарелку с закуской, брезгливо сморщил лицо и, закурив папиросу, пробормотал глухо:
- Воруют друг у друга, потом друг друга ловят, в тюрьмы прячут, в Сибирь, в каторгу, ну, а я тут при чем?
Наплевать мне на всех...
У меня своя душа!
Предо мною встал мохнатый кочегар - он тоже часто говорил "наплевать". И звали его Яковом.
- Ты о чем думаешь? - мягко спросил дядя.
- Жалко вам было арестантов?
- Их легко пожалеть, такие есть ребята, до удивления!
Иногда смотришь и думаешь: а ведь я ему в подметки не гожусь, хоть и начальник над ним!
Умные, черти, ловкие...
Вино и воспоминания снова приятно возбудили его; облокотясь о подоконник, помахивая желтой рукою с окурком между пальцев, он оживленно заговорил:
- Один, кривой, гравер и часовых дел мастер, за фальшивые деньги судился и бежал, так послушал бы ты, как он говорил!
Огонь! Просто поет, как солист.
Объясните, говорит, почему казна может печатать деньги, а я не могу?
Объясните!
Никто не может объяснить ему это. Никто, и я тоже не могу. А я - начальник над ним!
Другой - знаменитый московский вор, тихонький такой, щеголь, чистюля - тот вежливо говорил: люди, говорит, работают до отупения, а я этого не хочу.
Я, говорит, это испытал: работаешь, работаешь, станешь с устатку дураком, на грош напьешься, семишник в карты проиграешь, пятачок бабе за ласку, потом - снова голоден, беден.
Нет, говорит, я в эту игру не играю...
Дядя Яков наклонился к столу и продолжал, покраснев до макушки, возбужденный так, что даже его маленькие уши вздрагивали:
- Они, брат, не дураки, они правильно судят!
Ну ее к чёрту, всю эту канитель.
Например: как я жил?
Вспомнить стыдно - всё урывками, украдкой, горе - свое, а веселье - краденое!
То отец кричит - не смей, то жена - не моги, то, бывало, сам боишься целковому голову свернуть.
Вот и прозевал жизнь, а на старости лет сыну своему лакеем служу.
Что скрывать?
Служу, брат, смирненько, а он на меня покрикивает барином этаким.
Говорит - отец, а я слышу - лакей!
Что же я, для этого родился, для этого мотался, чтобы сыну служить?
Да хоть бы и не было этого,- зачем жил, много ли удовольствия получено мною?
Я слушал его невнимательно.
Неохотно и не надеясь на ответ, все-таки сказал:
- Я вот тоже не знаю, как мне жить...
Он усмехнулся.
- Ну... Кто это знает?
Не видал я таких, чтобы знали!
Так, живут люди, кто к чему привык...
И снова заговорил обиженно и сердито:
- Был у меня, за насилие, один человек из Орла, дворянин, отличнейший плясун, так он, бывало, всех смешил, пел про Ваньку:
Ходит Ванька по погосту
Это - очень просто!
Ах ты, Ванька, высунь нос-то
Подальше погоста!..
Так я думаю, что это вовсе не смешно, а - правда!