На Оке леса - от Касимова до Мурома, али - за Волгой лес, до Урала идёт, да!
Всё это безмерно и пречудесно...
Бабушка смотрит на него искоса и подмигивает мне, а он, спотыкаясь о кочки, дробно сыплет сухонькие слова, засевая ими мою память.
- Вели мы из Саратова расшиву с маслом к Макарию на ярмарку, и был у нас приказчик Кирилло, из Пуреха, а водоливом - татарин касимовский, Асаф, что ли...
Дошли до Жигуля, а хватил ветер верховой в глаза нам - выбились из силушки, встали на мёртвую, закачались, - сошли на берег кашу варить.
А - май на земле, Волга-то морем лежит, и волна по ней стайно гуляет, будто лебеди, тысячами, в Каспий плывут.
Горы-то Жигули, зелёные по-вешнему, в небо взмахнули, в небушке облака белые пасутся, солнце тает на землю золотом.
Отдыхаем, любуемся, подобрели все друг ко другу; на реке-то сиверко, холодно, а на берегу - тепло, душисто!
Под вечер Кирилло наш суровый был мужчина и в летах - встал на ноги, шапку снял, да и говорит:
"Ну, ребята, я вам боле не начальник, не слуга, идите - сами, а я в леса отойду!"
Мы все встряхнулись - как да что?
Нам ведь без ответного перед хозяином человека нельзя - без головы люди не ходят! Оно хоть и Волга, а и на прямом пути сбиться можно. Народ - зверь безумный, ему - чего жалко?
Испугались. А он - своё:
"Не хочу боле этак жить, пастухом вашим, уйду в леса!"
Мы было - которые - собрались бить его да вязать, а - которые задумались о нём, кричат:
"Стойте!"
А водолив-татарин тоже кричит: "И я ухожу!"
Совсем беда.
Ему, татарину, за две путины хозяином не плачено, да полпути в третьи сделал - большие деньги по той поре!
Кричали, кричали до самой ночи, а к ночи семеро ушло от нас, остались мы - не то шестнадцать, не то - четырнадцать.
Вот те и лес!
- Они - в разбойники ушли?
- Может - в разбойники, а может - в отшельники, - в ту пору не очень разбирали эти дела...
Бабушка крестится.
- Пресвятая матерь божия!
Как подумаешь про людей-то, так станет жалко всех.
- Всем дан один разум, - знай, куда бес тянет...
Входим в лес по мокрой тропе, среди болотных кочек и хилого ельника.
Мне кажется, что это очень хорошо - навсегда уйти в лес, как ушел Кирилло из Пуреха.
В лесу нет болтливых людей, драк, пьянства, там забудешь о противной жадности деда, о песчаной могиле матери, обо всём, что, обижая, давит сердце тяжёлой скукой.
На сухом месте бабушка говорит:
- Надо закусить, сядемте-ка!
В лукошке у неё ржаной хлеб, зелёный лук, огурцы, соль и творог в тряпицах; дед смотрит на всё это конфузливо и мигает.
- А я ничего не взял еды-то, ох, мать честная...
- Хватит на всех...
Сидим, прислонясь к медному стволу мачтовой сосны; воздух насыщен смолистым запахом, с поля веет тихий ветер, качаются хвощи; тёмной рукой бабушка срывает травы и рассказывает мне о целебных свойствах зверобоя, буквицы, подорожника, о таинственной силе папоротника, клейкого иван-чая, пыльной травы-плавуна.
Дед рубит валежник, а я должен сносить нарубленное в одно место, но я незаметно ухожу в чащу, вслед за бабушкой, - она тихонько плавает среди могучих стволов и, точно ныряя, всё склоняется к земле, осыпанной хвоей.
Ходит и говорит сама с собою:
- Рано опята пошли - мало будет гриба!
Плохо ты, господи, о бедных заботишься, бедному и гриб - лакомство!
Я иду за нею молча, осторожно, заботясь, чтобы она не замечала меня: мне не хочется мешать её беседе с богом, травами, лягушками...
Но она видит меня.
- Сбежал от деда-то?
И, кланяясь чёрной земле, пышно одетой в узорчатую ризу трав, она говорит о том, как однажды бог, во гневе на людей, залил землю водою и потопил всё живое.
- А премилая мать его собрала заранее все семена в лукошко, да и спрятала, а после просит солнышко: осуши землю из конца в конец, за то люди тебе славу споют!
Солнышко землю высушило, а она её спрятанным зерном и засеяла.
Смотрит господь: опять обрастает земля живым - и травами, и скотом, и людьми!..
Кто это, говорит, наделал против моей воли?
Тут она ему покаялась, а господу-то уж и самому жалко было видеть землю пустой, и говорит он ей: это хорошо ты сделала!
Мне нравится рассказ, но я удивлён и пресерьёзно говорю: