- Воровать нельзя! - сообщил я ему.
- А воруют, однако.
Уважь старость!
Он был приятно не похож на людей, среди которых я жил; я почувствовал, что он вполне уверен в моей готовности украсть, и согласился подать ему калоши в форточку окна.
- Вот и ладно,- не радуясь, спокойно сказал он.
- Не омманешь?
Ну, ну, уж я вижу, что не омманешь...
Посидел с минуту молча, растирая грязный, мокрый снег подошвой сапога, потом закурил глиняную трубку и вдруг испугал меня:
- А ежели я тебя омману?
Возьму эти самые калоши, да к хозяину отнесу, да и скажу, что продал ты мне их за полтину?
А?
Цена им свыше двух целковых, а ты - за полтину!
На гостинцы, а?
Я немотно смотрел на него, как будто он уже сделал то, что обещал, а он всё говорил тихонько, гнусаво, глядя на свой сапог и попыхивая голубым дымом.
- Если окажется, напримерно, что это хозяин же и научил меня: иди испытай мне мальца - насколько он вор?
Как тогда будет?
- Не дам я тебе калоши,- сказал я сердито.
- Теперь уж нельзя не дать, коли обещал!
Он взял меня за руку, привлёк к себе и, стукая холодным пальцем по лбу моему, лениво продолжал:
- Как же это ты ни с того, ни с сего,- на, возьми?!
- Ты сам просил.
- Мало ли чего я могу попросить!
Я тебя попрошу церкву ограбить, как же ты - ограбишь?
Разве можно человеку верить?
Ах ты, дурачок...
И, оттолкнув меня, он встал.
- Калошев мне не надо краденых, я не барин, калошей не ношу.
Это я пошутил только...
А за простоту твою, когда пасха придёт, я те на колокольню пущу, звонить будешь, город поглядишь...
- Я знаю город.
- С колокольни он краше...
Зарывая носки сапог в снег, он медленно ушёл за угол церкви, а я, глядя вслед ему, уныло, испуганно думал: действительно пошутил старичок или подослан был хозяином проверить меня?
Идти в магазин было боязно.
На двор выскочил Саша и закричал:
- Какого чорта ты возишься!
Я замахнулся на него клещами, вдруг взбесившись.
Я знал, что он и приказчик обкрадывают хозяина: они прятали пару ботинок или туфель в трубу печи, потом, уходя из магазина, скрывали их в рукавах пальто.
Это не нравилось мне и пугало меня,- я помнил угрозу хозяина.
- Ты воруешь? - спросил я Сашу.
- Не я, а старший приказчик,- объяснил он мне строго,- я только помогаю ему.
Он говорит - услужи! Я должен слушаться, а то он мне пакость устроит.
Хозяин! Он сам вчерашний приказчик, он всё понимает.
А ты молчи!
Говоря, он смотрел в зеркало и поправлял галстук теми же движениями неестественно растопыренных пальцев, как это делал старший приказчик.
Он неутомимо показывал мне своё старшинство и власть надо мною, кричал на меня басом, а приказывая мне, вытягивал руку вперёд отталкивающим жестом.
Я был выше его и сильнее, но костляв и неуклюж, а он - плотненький, мягкий и масляный.
В сюртуке и брюках навыпуск он казался мне важным, солидным, но было в нём что-то неприятное, смешное.
Он ненавидел кухарку, бабу странную,- нельзя было понять, добрая она или злая.
- Лучше всего на свете люблю я бои,- говорила она, широко открыв чёрные, горячие глаза.- Мне всё едино, какой бой: петухи ли дерутся, собаки ли, мужики - мне это всё едино!
И если на дворе дрались петухи или голуби, она, бросив работу, наблюдала за дракою до конца её, глядя в окно, глухая, немая.