Но у дверей каюты стоял Смурый, в двери, держась за косяки, - Яков Иваныч, а девица колотила его по спине кулаками, пьяным голосом кричала:
- Пуститя...
Смурый выдернул меня из рук Сергея и Максима, схватил их за волосы и, стукнув головами, отшвырнул, - они оба упали.
- Азиат! - сказал он Якову, захлопнув дверь на нос ему, и загудел, толкая меня:
- Ступай прочь!
Я убежал на корму.
Ночь была облачная, река - чёрная; за кормою кипели две серые дорожки, расходясь к невидимым берегам; между этих дорожек тащилась баржа.
То справа, то слева являются красные пятна огней и, ничего не осветив, исчезают за неожиданным поворотом берега; после них становится ещё более темно и обидно.
Пришёл повар, сел рядом со мною, вздохнул тяжко и закурил папиросу.
- Они тебя к этой тащили?
Эт, поганцы!
Я же слышал, как они посягали...
- Вы отняли её у них?
- Её?
- Он грубо обругал девицу и продолжал тяжёлым голосом: -Тут все гады.
Пароходишко этот - хуже деревни.
В деревне жил?
- Нет.
- Деревня - насквозь беда! Особенно зимой...
Бросив окурок за борт, он помолчал и заговорил снова:
- Пропадёшь ты в свином стаде, жалко мне тебя, кутёнок.
И всех жалко.
Иной раз не знаю, что сделал бы... даже на колени бы встал и спросил:
"Что же вы делаете, сукины сыны, а?
Что вы, слепые?"
Верблюды...
Пароход протяжно загудел, буксир шлёпнулся в воду; в густой темноте закачался огонь фонаря, указывая, где пристань, из тьмы спускались ещё огни.
- Пьяный Бор, - ворчал повар.
- И река есть - Пьяная. Был каптенармус - Пьянков... И писарь Запивохин... Пойду на берег...
Крупные камские бабы и девки таскали с берега дрова на длинных носилках.
Изгибаясь под лямками, упруго пританцовывая, пара за парой они шли к трюму кочегарни и сбрасывали полсажени поленьев в чёрную яму, звонко выкрикивая:
- Трушша!
Когда они шли с дровами, матросы хватали их за груди, за ноги, бабы визжали, плевали на мужиков; возвращаясь назад, они оборонялись от щипков и толчков ударами носилок.
Я видел это десятки раз - каждый рейс: на всех пристанях, где грузили дрова, было то же самое.
Мне казалось, что я - старый, живу на этом пароходе много лет и знаю всё, что может случиться на нём завтра, через неделю, осенью, в будущем году.
Уже светало.
На песчаном обрыве выше пристани обозначился мощный сосновый лес.
В гору, к лесу, шли бабы, смеялись и пели, подвывая; вооружённые длинными носилками, они были похожи на солдат.
Хотелось плакать, слёзы кипели в груди, сердце точно варилось в них; это было больно.
Но плакать - стыдно, и я стал помогать матросу Бляхину мыть палубу.
Это был незаметный человек, Бляхин.
Весь какой-то линючий, блёклый, он всё прятался по углам, поблёскивая оттуда маленькими глазками.
~ По-настоящему прозвище мне не Бляхин, а... Потому, видишь ты, - мать у меня была распутной жизни.
Сестра есть, так и сестра тоже.
Такая, стало быть, назначена судьба обеим им.
Судьба, братаня, всем нам - якорь.
Ты б пошёл, ан - погоди...
И теперь, шаркая шваброй по палубе, он говорил мне тихонько:
- Видал, как бабов забижают!
То-то вот!