Они бы подожгли сено и - шабаш!
Понял?
- Понял.
- То-то ж!
Я знаю про царя Петра - этого с ним не было!
Пошёл прочь...
Я понимал, что повар прав, но книжка всё-таки нравилась мне: купив ещё раз
"Предание", я прочитал его вторично и с удивлением убедился, что книжка действительно плохая.
Это смутило меня, и я стал относиться к повару ещё более внимательно и доверчиво, а он почему-то всё чаще, с большей досадой говорил:
- Эх, как бы надо учить тебя!
Не место тебе здесь...
Я тоже чувствовал - не место.
Сергей относился ко мне отвратительно; я несколько раз замечал, что он таскает у меня со стола чайные приборы и продаёт их пассажирам потихоньку от буфетчика.
Я знал, что это считается воровством, - Смурый не однажды предупреждал меня:
- Смотри, не давай официантам чайной посуды со своего стола!
Было и ещё много плохого для меня, часто мне хотелось убежать с парохода на первой же пристани, уйти в лес.
Но удерживал Смурый: он относился ко мне всё мягче, - и меня страшно пленяло непрерывное движение парохода.
Было неприятно, когда он останавливался у пристани, и я всё ждал - вот случится что-то, и мы поплывем из Камы в Белую, в Вятку, а то - по Волге, я увижу новые берега, города, новых людей.
Но этого не случилось - моя жизнь на пароходе оборвалась неожиданно и постыдно для меня.
Вечером, когда мы ехали из Казани к Нижнему, буфетчик позвал меня к себе, я вошёл, он притворил дверь за мною и сказал Смурому, который угрюмо сидел на ковровой табуретке:
- Вот.
Смурый грубо спросил меня:
- Ты даёшь Серёжке приборы?
- Он сам берёт, когда я не вижу.
Буфетчик тихонько сказал:
- Не видит, а - знает.
Смурый ударил себя по колену кулаком, потом почесал колено, говоря:
- Постойте, успеете...
И задумался.
Я смотрел на буфетчика, он - на меня, но казалось, что за очками у него нет глаз.
Он жил тихо, ходил бесшумно, говорил пониженным голосом.
Иногда его выцветшая борода и пустые глаза высовывались откуда-то из-за угла и тотчас исчезали.
Перед сном он долго стоял в буфете на коленях у образа с неугасимой лампадой, - я видел его сквозь глазок двери, похожей на червонного туза, но мне не удалось видеть, как молится буфетчик: он просто стоял и смотрел на икону и лампаду, вздыхая, поглаживая бороду.
Помолчав, Смурый спросил:
- Серёжка давал тебе денег?
- Нет.
- Никогда?
- Никогда.
- Он не соврёт, - сказал Смурый буфетчику, а тот негромко ответил:
- Всё равно. Пожалуйста.
- Идём! - крикнул мне повар, подошел к моему столу и легонько щёлкнул меня пальцем в темя.
- Дурак!
И я - дурак!
Мне надо было следить за тобой...
В Нижнем буфетчик рассчитал меня: я получил около восьми рублей первые крупные деньги, заработанные мною.
Смурый, прощаясь со мною, угрюмо говорил:
- Н-ну, вот...
Теперь гляди в оба - понимаешь?
Рот разевать нельзя...
Он сунул мне в руку пёстрый бисерный кисет.