- На-ка, вот тебе!
Это хорошее рукоделье, это мне крестница вышила...
Ну, прощай!
Читай книги - это самое лучшее!
Взял меня под мышки, приподнял, поцеловал и крепко поставил на палубу пристани.
Мне было жалко и его и себя; я едва не заревел, глядя, как он возвращается на пароход, расталкивая крючников, большой, тяжёлый, одинокий...
Сколько потом встретил я подобных ему добрых, одиноких, отломившихся от жизни людей!..
VII
Дед и бабушка снова переехали в город.
Я пришёл к ним, настроенный сердито и воинственно, на сердце было тяжело, - за что меня сочли вором?
Бабушка встретила меня ласково и тотчас ушла ставить самовар; дед насмешливо, как всегда, спросил:
- Много ли золота накопил?
- Сколько есть - всё моё, - ответил я, садясь у окна.
Торжественно вынул из кармана коробку папирос и важно закурил.
- Та-ак, - сказал дед, пристально всматриваясь в мои действия, - вот оно что.
Чортово зелье куришь?
Не рано ли?
- Мне вот даже кисет подарили, - похвастал я.
- Кисет! - завизжал дедушка.
- Ты что, дразнишь меня?
Он бросился ко мне, вытянув тонкие, крепкие руки, сверкая зелёными глазами; я вскочил, ткнул ему головой в живот, - старик сел на пол и несколько тяжёлых секунд смотрел на меня, изумлённо мигая, открыв тёмный рот, потом спросил спокойно:
- Это ты меня толкнул, деда?
Матери твоей родного отца?
- Довольно уж вы меня били, - пробормотал я, поняв, что сделал отвратительно.
Сухонький и лёгкий, дед встал с пола, сел рядом со мною, ловко вырвал папиросу у меня, бросил её за окно и сказал испуганным голосом:
- Дикая башка, понимаешь ли ты, что это тебе никогда богом не простится, во всю твою жизнь?
Мать, - обратился он к бабушке, - ты гляди-ка, он меня ударил ведь? Он!
Ударил.
Спроси-ка его!
Она не стала спрашивать, а просто подошла ко мне и схватила за волосы, начала трепать, приговаривая.
- А за это - вот как его, вот как...
Было не больно, но нестерпимо обидно, и особенно обижал ехидный смех деда, - он подпрыгивал на стуле, хлопая себя ладонями по коленям, и каркал сквозь смех:
- Та-ак, та-ак...
Я вырвался, выскочил в сени, лёг там в углу, подавленный, опустошённый, слушая, как гудит самовар.
Подошла бабушка, наклонилась надо мной и чуть слышно шепнула:
- Ты меня прости, ведь я не больно потрепала тебя, я ведь нарочно!
Иначе нельзя, - дедушка-то старик, его надо уважить, у него тоже косточки наломаны, ведь он тоже горя хлебнул полным сердцем, - обижать его не надо.
Ты не маленький, ты поймешь это...
Надо понимать, Олёша! Он - тот же ребёнок, не боле того...
Слова её омывали меня, точно горячей водой, от этого дружеского шопота становилось и стыдно и легко, я крепко обнял её, мы поцеловались.
- Иди к нему, иди, ничего!
Только не кури при нём сразу-то, дай привыкнуть...
Я вошёл в комнату, взглянул на деда и едва удержался от смеха - он действительно был доволен, как ребёнок, весь сиял, сучил ногами и колотил лапками в рыжей шерсти по столу.
- Что, козёл? Опять бодаться пришёл?
Ах ты, разбойник!
Весь в отца!
Фармазон, вошёл в дом - не перекрестился, сейчас табак курить, ах ты, Бонапарт, цена-копейка!
Я молчал.
Он истёк словами и тоже замолчал устало, но за чаем начал поучать меня:
- Страх перед богом человеку нужен, как узда коню.