Эта новая сила даёт мне возможность слушать злые насмешки деда спокойно и беззлобно; видя это, дед начинал говорить толково, серьёзно:
- Бросай пустые-то дела, брось!
Через птиц никто в люди не выходил, не было такого случая, я знаю!
Избери-ка ты себе место и расти на нём свой разум.
Человек не для пустяков живёт, он - богово зерно, он должен дать колос зёрен добрых!
Человек - вроде рубля: перевернулся в хорошем обороте три целковых стало!
Думаешь, легко жить-то?
Нет, очень не легко!
Мир человеку - темная ночь, каждый сам себе светить должен.
Всем дано по десятку пальцев, а всякий хочет больше взять своими-то руками.
Надо явить силу, а нет силы - хитрость; кто мал да слаб, тот - ни в рай, ни в ад!
Живи будто со всеми, а помни, что - один; всякого слушай, никому не верь; на глаз поверишь, криво отмеришь.
Помалкивай, - дома да города строят не языком, а рублём да топором.
Ты не башкирец, не калмык, у коих всё богатство - вши да овцы...
Он мог говорить этими словами целый вечер, и я знал их на память.
Слова нравились мне, но к смыслу их я относился недоверчиво.
Из его слов было ясно, что человеку мешают жить, как он хочет, две силы: бог и люди.
Сидя у окна, бабушка сучила нитки для кружев; жужжало веретено в её ловких руках, она долго слушала дедову речь молча и вдруг говорила:
- Всё будет так, как матерь божия улыбнётся.
- Чего это? - кричал дед.
- Бог!
Я про бога не забыл, я бога знаю!
Дура старая, что - бог-то дураков на землю посеял, что ли?
...Мне казалось, что лучше всех живут на земле казаки и солдаты; жизнь у них - простая, весёлая.
В хорошую погоду они рано утром являлись против нашего дома, за оврагом, усеяв голое поле, точно белые грибы, и начинали сложную, интересную игру: ловкие, сильные, в белых рубахах, они весело бегали по полю с ружьями в руках, исчезали в овраге и вдруг, по зову трубы, снова высыпавшись на поле, с криками "ура", под зловещий бой барабанов, бежали прямо на наш дом, ощетинившись штыками, и казалось, что сейчас они сковырнут с земли, размечут наш дом, как стог сена.
Я тоже кричал "ура" и самозабвенно бежал с ними; злая трель барабана вызывала у меня кипучее желание разрушить что-нибудь, изломать забор, бить мальчишек.
Во время отдыха солдаты угощали меня махоркой, показывали тяжёлые ружья, иногда тот или другой, направив штык в живот мне, кричал нарочито свирепо:
- Коли таракана!
Штык блестел, казалось, что он живой, извивается, как змея, и хочет ужалить, - это было немножко боязно, но больше приятно.
Мордвин-барабанщик учил меня колотить палками по коже барабана; сначала он брал кисти моих рук и, вымотав их до боли, совал мне палки в намятые пальца.
- Стучи - рас-дува, рас-дува!
Трам-та-та-там!
Стучи ему - левы - тиха, правы - шибка, трам-та-та-там! - грозно кричал он, расширяя птичьи глаза.
Я бегал по полю с солдатами вплоть до конца учения и потом провожал их через весь город до казарм, слушая громкие песни, разглядывая добрые лица, всё такие новенькие, точно пятачки, только что отчеканенные.
Плотная масса одинаковых людей весело текла по улице единою силою, возбуждавшей чувство приязни к ней, желание погрузиться в неё, как в реку, войти, как в лес.
Эти люди ничего не боятся, на всё смотрят смело, всё могут победить, они достигнут всего, чего захотят, а главное - все они простые, добрые.
Но однажды, во время отдыха, молодой унтер дал мне толстую папиросу.
- Покури!
Она у меня - этакая, никому бы не дал, да уж больно ты парень хорош!
Я закурил.
Он отодвинулся на шаг, и вдруг красное пламя ослепило меня, обожгло мне пальцы, нос, брови; серый солёный дым заставил чихать и кашлять; слепой, испуганный, я топтался на месте, а солдаты, окружив меня плотным кольцом, хохотали громко и весело.
Я пошёл домой, - свист и смех катились за мной, что-то щёлкнуло, точно кнут пастуха.
Болели обожжённые пальцы, саднило лицо, из глаз текли слёзы, но меня угнетала не боль, а тяжёлое, тупое удивление: зачем это сделано со мной?
Почему это забавляет добрых парней?
Дома я залез на чердак и долго сидел там, вспоминая всё необъяснимо жестокое, что так обильно встречалось на пути моём.
Особенно ярко и живо вспомнился мне маленький солдатик из Сарапула, - стоит предо мной и, словно живой, спрашивает:
- Что? Понял?
Вскоре мне пришлось пережить ещё нечто более тяжёлое и поразительное.
Я стал бегать в казармы казаков, - они стояли около Печёрской слободы.
Казаки казались иными, чем солдаты, не потому, что они ловко ездили на лошадях и были красивее одеты, - они иначе говорили, пели другие песни и прекрасно плясали.