Конечно, он жгёт свечи, потому что книжки читает, у лавочника берёт, я знаю!
Поглядите-ка у него на чердаке...
Старуха сбегала на чердак, нашла какую-то книжку и разодрала её в клочья.
Это, разумеется, огорчило меня, но желание читать ещё более окрепло.
Я понимал, что, если в этот дом придет святой, - мои хозяева начнут его учить, станут переделывать на свой лад; они будут делать это от скуки.
Если они перестанут судить людей, кричать, издеваться над ними - они разучатся говорить, онемеют, им не видно будет самих себя.
Для того чтобы человек чувствовал себя, необходимо, чтобы он как-то относился к людям.
Мои хозяева не умели относиться к ближним иначе, как учительно, с осуждением, и если бы начать жить так же, как они, - так же думать, чувствовать, - всё равно они осуждали бы и за это.
Уж такие люди.
Я всячески исхитрялся читать, старуха несколько раз уничтожала книги, и вдруг я оказался в долгу у лавочника на огромную сумму в сорок семь копеек!
Он требовал денег и грозил, что станет отбирать у меня за долг хозяйские, когда я приду в лавку за покупками.
- Что тогда будет? - спрашивал он меня, издеваясь.
Был он нестерпимо противен мне и, видимо, чувствуя это, мучил меня разными угрозами, с наслаждением особенным: когда я входил в лавку, его пятнистое лицо расплывалось, и он спрашивал ласково:
- Долг принёс?
- Нет.
Это его пугало, он хмурился.
- Как же?
Что же мне - к мировому подавать на тебя, а?
Чтобы тебя описали да - в колонию?
Мне негде было взять денег - жалованье моё платили деду, я терялся, не зная - как быть?
А лавочник, в ответ на мою просьбу подождать с уплатою долга, протянул ко мне масленую, пухлую, как оладья, руку и сказал:
- Поцелуй - подожду!
Но когда я схватил с прилавка гирю и замахнулся на него, он, приседая, крикнул:
- Что, что ты, что ты - я шучу!
Понимая, что он не шутит, я решил украсть деньги, чтобы разделаться с ним.
По утрам, когда я чистил платье хозяина, в карманах его брюк звенели монеты, иногда они выскакивали из кармана и катились по полу, однажды какая-то провалилась в щель под лестницу, в дровяник; я позабыл сказать об этом и вспомнил лишь через несколько дней, найдя двугривенный в дровах.
Когда я отдал его хозяину, жена сказала ему:
- Вот видишь?
Надо считать деньги, когда оставляешь в карманах.
Но хозяин сказал, улыбаясь мне:
- Он не украдет, я знаю!
Теперь, решив украсть, я вспомнил эти слова, его доверчивую улыбку и почувствовал, как мне трудно будет украсть.
Несколько раз я вынимал из кармана серебро, считал его и не мог решиться взять.
Дня три я мучился с этим, и вдруг всё разрешилось очень быстро и просто; хозяин неожиданно спросил меня:
- Ты что, Пешк'ов, скучный стал, нездоровится, что ли?
Я откровенно рассказал ему все мои печали; он нахмурился.
- Вот видишь, к чему они ведут, книжки-то?
От них - так или эдак непременно беда...
Дал полтинник и посоветовал строго:
- Смотри же, не проболтайся жене али матери - шум будет!
Потом, добродушно усмехаясь, сказал:
- Настойчив ты, чорт тебя возьми!
Ничего, это хорошо.
Однако - книжки брось!
С Нового года я выпишу хорошую газету, вот тогда и читай...
И вот, вечерами, от чая до ужина, я читаю хозяевам вслух
"Московский листок" - романы Вашкова, Рокшанина, Рудниковского и прочую литературу для пищеварения людей, насмерть убиенных скукой.
Мне не нравится читать вслух, это мешает мне понимать читаемое; но мои хозяева слушают внимательно, с некоторою как бы благоговейною жадностью, ахают, изумляясь злодейству героев, и с гордостью говорят друг другу:
- А мы-то живём - тихо, смирно, ничего не знаем, слава те, господи!
Они путают события, приписывают поступки знаменитого разбойника Чуркина ямщику Фоме Кручине, путают имена; я поправляю ошибки слушателей, это очень изумляет их.