Упал? Ермохин?
Хор-рош товарищ...
Потом стал кашлять, заплакал пьяными слезами и заныл:
- Сестричка моя... сестрёнка...
Встал на ноги, скользкий, мокрый и вонючий, пошатнулся и, шлёпнувшись на койку, сказал, странно ворочая глазами:
- Совсем убили...
Мне стало смешно.
- Кто, чорт, смеётся? - спросил солдат, тупо глядя на меня.
- Как ты смеёшься?
Меня убили навсегда...
Он стал отталкивать меня обеими руками и бормотал:
- Первый срок - Илья пророк, второй - Егорий на коне, а третий - не ходи ко мне!
Пошёл прочь, волк...
Я сказал: - Не дури!
Он нелепо рассердился, заорал, зашаркал ногами.
- Меня убили, а ты...
И тяжело, вялой, грязной рукою ударил меня по глазам, - я взвыл, ослеп и кое-как выскочил на двор, навстречу Наталье; она вела за руку Ермохина и покрикивала:
- Иди, лошадь!
Ты что? - поймав меня, спросила она.
- Дерётся...
- Дерётся-а? - с удивлением протянула Наталья и, дёрнув Ермохина, сказала ему:
- Ну, леший, значит - благодари бога своего!
Я промыл глаза водою и, глядя из сеней в дверь, видел, как солдаты мирились, обнимаясь и плача, потом оба стали обнимать Наталью, а она колотила их по рукам, вскрикивая:
- Прочь лапы, псы!
Что я вам - потаскушка из ваших?
Валитесь дрыхнуть, пока бар ваших дома нет, - ну, живо! А то беда будет вам!
Она уложила их, как малых детей, одного - на полу, другого на койке, и, когда они захрапели, вышла в сени.
- Измазалась я вся, а - в гости одета!
Ударил он тебя?..
Ишь ведь дурак какой!
Вот она, водочка-то.
Не пей, паренёк, никогда не пей...
Потом я сидел с нею у ворот на лавочке и спрашивал, как это она не боится пьяных.
- Я и тверёзых не боюсь, они у меня - вот где!
- Она показала туго сжатый, красный кулак.
- У меня муженёк, покойник, тоже заливно пьянствовал, так я его, бывало, пьяненького-то, свяжу по рукам, по ногам, а проспится - стяну штаны с него да прутьями здоровыми и отхлещу: не пей, не пьянствуй, коли женился - жена тебе забава, а не водка!
Да. Вспорю до устали, так он после этого как воск у меня...
- Сильная вы, - сказал я, вспомнив о женщине Еве, которая даже бога обманула.
Наталья сказал, вдохнув:
- Бабе силы надо больше, чем мужику, ей на двоих силы-то надо бы, а господь обделил её!
Мужик - человек неровный.
Она говорила спокойно, беззлобно, сидела, сложив руки на большой груди, опираясь спиною о забор, печально уставив глаза на сорную, засыпанную щебнем дамбу.
Я заслушался умных речей, забыл о времени и вдруг увидал на конце дамбы хозяйку под руку с хозяином; они шли медленно, важно, как индейский петух с курицей, и пристально смотрели на нас, что-то говоря друг другу.
Я побежал отпереть дверь парадного крыльца, отпер; подымаясь по лестнице, хозяйка ядовито сказала мне:
- С прачками любезничаешь?
Научился обхождению у нижней-то барыни?
Это было до того глупо, что даже не задело меня; более обидным показалось, что хозяин, усмехнувшись, молвил:
- Что ж - пора!..
На другой день утром, спустившись в сарай за дровами, я нашёл у квадратной прорези для кошек, в двери сарая, пустой кошелёк; я десятки раз видел его в руках Сидорова и тотчас же отнёс ему.
- А где же деньги? - спросил он, исследуя пальцем внутренность кошелька.