- Рубль тридцать?
Давай сюда!
Голова у него была в чалме из полотенца; жёлтый, похудевший, он сердито мигал опухшими глазами и не верил, что я нашел кошелёк пустым.
Пришёл Ермохин и начал убеждать его, кивая на меня:
- Это он украл, он, веди его к хозяевам!
Солдат у солдата не украдёт!
Эти слова подсказали мне, что украл именно он, он же и подбросил кошелёк в сарай ко мне,- я тотчас крикнул ему в глаза:
- Врёшь, ты украл!
И окончательно убедился, что я прав в своей догадке, - его дубовое лицо исказилось страхом и гневом, он завертелся и завыл тонко:
- Докажи!
Чем бы я доказал?
Ермохин с криком вытащил меня на двор, Сидоров шёл за нами и тоже что-то кричал, из окон высунулись головы разных людей; спокойно покуривая, смотрела мать Королевы Марго.
Я понял, что пропал в глазах моей дамы, и - ошалел.
Помню - солдаты держали меня за руки, а хозяева стоят против них, сочувственно поддакивая друг другу, слушают жалобы, и хозяйка говорит уверенно:
- Конечно, это его дело!
То-то он вчера с прачкой у ворот любезничал: значит, были деньги, от неё без денег ничего не возьмёшь...
- Так точно! - кричал Ермохин.
Подо мною пол заходил, меня опалила дикая злоба, я заорал на хозяйку и был усердно избит.
Но не столько побои мучили меня, сколько мысль о том, что теперь думает обо мне Королева Марго.
Как оправдаюсь я перед ней?
Солоно мне было в эти сквернейшие часы.
На моё счастье, солдаты быстро разнесли эту историю по всему двору, по всей улице, и вечером, лёжа на чердаке, я услыхал внизу крик Натальи Козловской:
- Нет, зачем я буду молчать!
Нет, голубчик, иди-ка, иди!
Я говорю иди!
А то я к барину пойду, он тебя заставит...
Я сразу почувствовал, что этот шум касается меня.
Кричала она около нашего крыльца, голос её звучал всё более громко и торжествующе.
- Ты вчера сколько мне показывал денег?
Откуда они у тебя - расскажи.
Задыхаясь от радости, я слышал, как Сидоров уныло тянет:
- Ай-яй, Ермохин...
- А мальчишку ославили, избили, а?
Мне хотелось сбежать вниз на двор, плясать от радости, благодарно целовать прачку, но в это время, - должно быть, из окна, - закричала моя хозяйка:
- Мальчишку за то били, что он ругается, а что он вор - никто этого не думал, кроме тебя, халда!
- Вы сами, сударыня, халда, корова вы этакая, позвольте вам сказать.
Я слушал эту брань, как музыку, сердце больно жгли горячие слёзы обиды и благодарности Наталье, я задыхался в усилиях сдержать их.
Потом на чердак медленно поднялся по лестнице хозяин, сел на связь стропил около меня и сказал, оправляя волосы:
- Что, брат, Пешк'ов, не везёт тебе?
Я молча отвернулся от него.
- А всё-таки ругаешься ты безобразно, - продолжал он, а я тихо объявил ему:
- Когда встану - уйду от вас...
Он посидел, помолчал, куря папироску, и, внимательно разглядывая конец её, сказал негромко:
- Что же, твоё дело!
Ты уж не маленький, сам гляди, как будет лучше для тебя...
И ушёл.
Как всегда - было жалко его.
На четвёртые сутки после этого - я ушёл из дома.
Мне нестерпимо хотелось проститься с Королевой Марго, но у меня не хватило смелости пойти к ней, и, признаться, я ждал, что она сама позовёт меня.
Прощаясь с девочкой, я попросил: