- Скажи маме, что я очень благодарю её, очень! Скажешь?
- Скажу, - обещала она, ласково и нежно улыбаясь.
- Прощай до завтра, да?
Я встретил её лет через двадцать, замужем за офицером-жандармом.
XI
Я снова посудником на пароходе "Пермь", белом, как лебедь, просторном и быстром.
Теперь я "чёрный" посудник, или "кухонный мужик", я получаю семь рублей в месяц, моя обязанность - помогать поварам.
Буфетчик, круглый и надутый спесью, лыс, как мяч; заложив руки за спину, он целые дни тяжело ходит по палубе, точно боров в знойный день ищет тенистый угол.
В буфете красуется его жена, дама лет за сорок, красивая, но измятая, напудренная до того, что со щёк её осыпается на яркое платье белая липкая пыль.
В кухне воеводит дорогой повар Иван Иванович, по прозвищу Медвежонок, маленький, полненький, с ястребиным носом и насмешливыми глазами.
Он щёголь, носит крахмальные воротнички, ежедневно бреется, щёчки у него синие, тёмные усы подкручены вверх; в свободные минуты он непрерывно беспокоит усы, поправляя печёными красными пальцами, и всё смотрит в круглое ручное зеркальце.
Самый интересный человек на пароходе - кочегар Яков Шумов, широкогрудый, квадратный мужик.
Курносое лицо его плоско, точно лопата, медвежьи глазки спрятаны под густыми бровями, щёки - в мелких колечках волос, похожих на болотный мох, на голове эти волосы свалялись плотной шапкой, он с трудом просовывает в них кривые пальцы.
Он ловко играл в карты на деньги и удивлял своим обжорством; как голодная собака, он постоянно тёрся около кухни, выпрашивая куски мяса, кости, а по вечерам пил чай с Медвежонком и рассказывал про себя удивительные истории.
Смолоду он был подпаском у городского пастуха в Рязани, потом прохожий монах сманил его в монастырь; там он четыре года послушничал.
- И быть бы мне монахом, чёрной божьей звездой, - скороговоркой балагурил он, - только пришла к нам в обитель богомолочка из Пензы забавная такая, да и сомутила меня: экой ты ладной, экой крепкой, а я, бает, честная вдова, одинокая, и шёл бы ты ко мне в дворники, у меня, бает, домик свой, а торгую я птичьим пухом и пером...
- Ладно-о, она меня - в дворники, я к ней - в любовники, и жил около её тёплого хлеба года с три время...
- Смело врёшь, - прерывает его Медвежонок, озабоченно разглядывая прыщики на своём носу.
- Кабы за ложь деньги платили - быть бы тебе в тысячах!
Яков жуёт, по слепому его лицу двигаются сивые колечки волос, шевелятся мохнатые уши; выслушав замечание повара, он продолжает так же мерно и быстро:
- Была она меня старше, стало мне с ней скушно, стало мне нудно, и связался я с племянницей ейной, а она про то узнала да по шее меня со двора-то...
- Это тебе награда - лучше не надо, - говорит повар так же легко и складно, как Яков.
Кочегар продолжает, сунув за щёку кусок сахара:
- Проболтался я по ветру некоторое время и приснастился к старичку володимерцу, офене, и пошли мы с ним сквозь всю землю: на Балкан-горы ходили, к самым - к туркам, к румынам тоже, ко грекам, австриякам разным все народы обошли, у того - купишь, этому - продашь.
- А воровали? - серьёзно спрашивает повар.
- Старичок - ни-ни!
И мне сказал: в чужой земле ходи честно, тут, дескать, такой порядок, что за пустяки башку оторвут.
Воровать я - верно пробовал, только - неутешно вышло: затеял я у купца коня свести со двора, ну - не сумел, поймали, начали, конешное дело, бить, били-били - в полицию оттащили.
А было нас - двое, один-то настоящий, законный конокрад, а я так себе, из любопытства больше.
А у купца этого я работал, печь в новой бане клал, и начал купец хворать, тут я ему во сне приснился нехорошо, испугался он и давай просить начальство: отпустите его, - это меня, значит, а то-де он во сне снится: не простишь ему, бает, не выздоровеешь, колдун он, видно - это я, стало быть, колдун!
Н-ну, купец он знатный, отпустили меня...
- Тебя бы не отпустить, а в воду опустить дня на три, чтобы из тебя дурь вымокла, - вставил повар.
Яков тотчас подхватил его слова:
- Правильно, дури во мне много, прямо сказать - на целую деревню дури во мне...
Запустив палец за тугой воротничок, повар сердито оттягивает его, мотая головой и жалуясь с досадой:
- Какова чушь!
Живёт на земле вот такой арестант, жрёт, пьёт, шляется, а - к чему?
Ну, скажи, зачем ты живёшь?
Чавкая, кочегар отвечает:
- Это мне неизвестно.
Живу и живу.
Один - лежит, другой - ходит, чиновник сиднем сидит, а есть - всякий должен.
Повар ещё более сердится.
- То есть, какая ты свинья, что даже - невыразимо!
Прямо - свиной корм...
- Чего ты ругаешься? - удивляется Яков.
- Мужики - все одного дуба жёлуди.
Ты - не ругайся, я ведь с этого лучше никак не стану...
Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе; я смотрел на него с неизбывным удивлением, слушал разинув рот.
В нём было, как я думал, какое-то своё, крепкое знание жизни.