- А у меня два с гаком.
Разумеется, он живо обыграл меня.
Желая отыграться, я поставил на кон поддёвку в пять рублей и - проиграл, поставил новые сапоги в трёшницу тоже проиграл.
Тогда Яков сказал мне недовольно, почти сердито:
- Нет, ты играть не можешь, больно горяч - сейчас поддевку долой, сапоги!
Это мне не надо.
На-ко, возьми обратно одёжу и деньги возьми, четыре целковых, а рубль - мне за науку...
Ладно ли?
Я был очень благодарен ему.
- Наплевать! - сказал он в ответ на мои благодарности.
- Игра - это игра, забава, значит, а ты словно в драку лезешь.
Горячиться и в драке не надо - бей с расчётом!
Чего там горячиться?
Ты - молодой, должен держать себя крепко.
Раз - не удалось, пять - не удалось, семь - плюнь!
Отойди. Простынешь - опять валяй!
Это - игра!
Мне он всё более нравился и не нравился.
Иногда его рассказы напоминали бабушку.
Было в нём много чего-то, что привлекало меня, но резко отталкивало его густое, видимо, на всю жизнь устоявшееся, равнодушие к людям.
Как-то раз, на закате солнца, пьяный пассажир второго класса, дородный купец-пермяк, упал за борт и, барахтаясь, поплыл по красно-золотой водной дороге.
Машину быстро застопорили, пароход остановился, пустив из-под колёс облако пены, красные лучи заката окровавили её; в этой кипящей крови, уже далеко за кормой, бултыхалось тёмное тело, раздавался по реке дикий крик, потрясавший душу.
Пассажиры тоже орали, толкаясь, наваливаясь на борта, сгрудившись на корме.
Товарищ утопавшего - тоже пьяный, рыжий и лысый - бил всех кулаками, прорываясь к борту, и рычал:
- Прочь!
Я его сейчас достигну...
Уже двое матросов бросились в воду и саженками плыли к утопавшему, с кормы спускали шлюпку, а среди криков команды, визга женщин спокойной и ровной струйкой растекался сиповатый голос Якова:
- Уто-онет, всё едино утонет, потому - поддёвка на нём!
В длинной одежде - обязательно утонешь.
Напримерно - бабы, отчего они скорее мужика тонут?
От юбок.
Баба, как попала в воду, так сейчас и на дно, гирей-пудовкой...
Глядите - вот и потонул, я зря не скажу...
Купец действительно потонул, его искали часа два и не нашли.
Товарищ его, отрезвев, сидел на корме и, отдуваясь, жалобно бормотал:
- Ну, вот, доехали-и!
Как теперь быть, а?
Что родным-то скажу, а?
Родные у него...
Яков встал перед ним, спрятав руки за спину, и начал утешать:
- Ничего, купец!
Никто ведь не знает, где ему заказано помереть.
Иной человек поест грибов, да хвать - и помер! Тыщи людей грибы едят на здоровье, а один - на смерть!
А - что грибы?
Широкий, крепкий, он жерновом стоял перед купцом и сыпал на него слова, как отруби.
Сначала купец молча плакал, отирая слёзы с бороды широкими ладонями, но, прислушавшись, взвыл:
- Леший! Что ты из меня душеньку тянешь?
Православные, уберите его, а то - грех будет!
Яков, спокойно отходя, сказал:
- Чудак народ!