К нему - с добром, а он - колом...
Иногда кочегар казался мне дурачком, но чаще я думал, что он нарочно притворяется глупым.
Мне упрямо хотелось выспросить его о том, как он ходил по земле, что видел, но это плохо удавалось; закидывая голову вверх, чуть приоткрыв медвежьи тёмные глаза, он гладил рукою мшистое свое лицо и тянул, вспоминая:
- Народишку везде, браток, как муравья!
И там народ, и тут, - суета, я те скажу!
Боле всего, конешно, крестьян, - прямо засыпана земля мужиком, как осенним листом, скажем.
Болгаре? Видал болгаров, и греков тоже, а то сербей, румынцев тоже и всяких цыган, - много их, разных!
Какой народ?
Да ведь какой же?
В городах - городской, в деревнях - деревенской, совсем как у нас.
Схожести много.
Которые даже говорят по-нашему, только плохо, как, напримерно, татаре али мордва.
Греки не могут по-нашему, они лопочут как попало, говорят будто слова, а что к чему - нельзя понять.
С ними надо на пальцах говорить.
А старичок мой - он прикидывался, что будто и греков понимает, бормочет - карамара да калимера.
Хитрый был старичок, здорово калил их!..
Опять ты спрашиваешь - какие?
Чудак, какие же люди могут быть?
Ну, конешно, чёрные они, и румыне тоже чёрные, это одна вера.
Болгаре тоже чёрные, ну, эти веруют по-нашему.
А греки - это вроде турков...
Мне казалось, что он говорит не всё, что знает; есть у него ещё что-то, о чём он не хочет сказать.
По картинам журналов я знал, что столица Греции Афины - древнейший и очень красивый город, но Яков, сомнительно покачивая головой, отвергал Афины.
- Это тебе наврали, браток, Афинов нету, а есть - Афон, только это не город, а гора, и на ней - монастырь. Боле ничего.
Называется: святая гора Афон, такие картинки есть, старик торговал ими.
Есть город Белгород, стоит на Дунай-реке, вроде Ярославля алибо Нижнего.
Города у них неказисты, а вот деревни - другое дело!
Бабы тоже, ну, бабы просто до смерти утешны!
Из-за одной я чуть не остался там, - как бишь её звали?
Он крепко трёт ладонями слепое лицо, жёсткие волосы тихонько хрустят, в горле у него, глубоко где-то, звучит смех, напоминая бряканье разбитого бубенчика.
- Забывчив человек!
А ведь как мы с ней, бывало... Прощалась она плакала, и я плакал даже, ей-бо-о... Он со спокойным бесстыдством начинал поучать меня, как нужно обращаться с женщинами.
Мы сидим на корме, тёплая лунная ночь плывёт навстречу нам, луговой берег едва виден за серебряной водою, с горного - мигают жёлтые огни, какие-то звёзды, пленённые землёю.
Всё вокруг движется, бессонно трепещет, живёт тихою, но настойчивой жизнью.
В милую, грустную тишину падают сиповатые слова:
- Бывало, раскинет руки, распнется...
Рассказ Якова бесстыден, но не противен, в нём нет хвастовства, в нём нет жестокости, а звучит что-то простодушное и немножко печали.
Луна в небе тоже бесстыдно гола и так же волнует, заставляя грустить о чём-то.
Вспоминается только хорошее, самое лучшее - Королева Марго и незабвенные своею правдой стихи:
Только песне нужна красота, Красоте же - и песни не надо...
Стряхивая с себя это мечтательное настроение, как лёгкую дремоту, я снова выспрашиваю кочегара об его жизни, о том, что он видел.
- Чудак ты, - говорит он, -- чего же тебе сказать?
Я всё видел.
Спроси: монастыри видел?
Видел.
А трактиры?
Тоже видел.
Видел господскую жизнь и мужицкую.
Жил сыто, жил и голодно...
Медленно, точно переходя глубокий ручей по зыбкому, опасному мосту, он вспоминает: