- Ну, вот, напримерно, сижу я в части, за конокрадство - будет мне Сибирь, думаю! А квартальный - ругается, печи у него дымят в новом доме.
Я говорю:
"Это дело я, ваше благородие, могу поправить".
Он - на меня:
"Молчать! Тут, бает, самолучший мастер ничего не мог..."
А я ему:
"Случается, что и пастух умнее генерала", - я тогда осмелел очень ко всему, всё едино - впереди Сибирь!
Он говорит: "Валяй, ну, говорит, если ещё хуже буде - я те кости в дробь истолку!"
В двое суток я ему дело наладил удивляется квартальный, кричит: "Ах ты, дурак, болван!
Ведь ты - мастер, а ты коней крадешь, как это?"
Я ему баю:
"Это, мол, ваше благородие, просто глупость." -
"Верно, говорит, глупость, жалко, говорит, мне тебя!"
Да. Жалко, дескать.
Видал?
Полицейский человек, по должности своей безжалостный, а вот пожалел...
- Ну, и что же? - спрашиваю я.
— Ничего.
Пожалел.
А чего еще?
— Чего ж тебя жалеть, ты вон какой камень!
Яков добродушно смеется: — Ч-чудак!
Камень, говорит, а?
А ты и камень сумей пожалеть, камень тоже своему месту служит, камнем улицы мостят.
Всякой материал жалеть надо, зря ничего не лежит.
Что есть песок?
А и на нем растут былинки...
Когда кочегар говорит так, мне особенно ясно, что он знает что-то непостижимое для меня.
— Что ты думаешь о поваре? — спрашиваю я.
— Про Медвежонка-то? — равнодушно говорит Яков.
— Что про него думать?
Тут думать вовсе нечего.
Это верно.
Иван Иванович такой строго правильный, гладкий, что мысль не может зацепиться за него.
В нем интересно только одно: он не любит кочегара, всегда ругает его и — всегда приглашает пить чай.
Однажды он сказал ему: — Кабы стояло крепостное право да был бы я твой барин — я бы те, дармоеда, каждую неделю по семи раз порол!
Яков серьезно заметил: — Семь разов — многонько!
Ругая кочегара, повар зачем-то кормит его всякой всячиной; грубо сунет ему кусок и скажет: — Жри!
Яков, не торопясь, жует и говорит: — Множество силы накоплю я через тебя, Иван Иваныч!
— А куда тебе, лентяю, сила?
— Как куда?
Жить буду долго...
— Да зачем тебе жить? Леший!
— И леший живет.
Али, скажешь, не забавно жить-то?
Жить, Иван Иваныч, утешно очень...
— Экой едиот!
— Чего это?
— Е-ди-от.
— Вона какое слово, — удивляется Яков, а Медвежонок говорит мне: — Вот, сообрази: мы кровь сочим, кости сушим в адовой жаре у плиты, а он — на? вот, жует себе, как боров!