Бежать я решил вечером этого дня, но перед обедом, разогревая на керосинке судок со щами, я, задумавшись, вскипятил их, а когда стал гасить огонь, опрокинул судок себе на руки, и меня отправили в больницу.
Помню тягостный кошмар больницы: в жёлтой, зыбкой пустоте слепо копошились, урчали и стонали серые и белые фигуры в саванах, ходил на костылях длинный человек с бровями, точно усы, тряс большой чёрной бородой и рычал, присвистывая:
- Пре-освященному донесу!
Койки напоминали гробы, больные, лёжа кверху носами, были похожи на мёртвых воробьёв.
Качались жёлтые стены, парусом выгибался потолок, пол зыбился, сдвигая и раздвигая ряды коек, всё было ненадёжно, жутко, а за окнами торчали сучья деревьев, точно розги, и кто-то тряс ими.
В двери приплясывал рыжий, тоненький покойник, дергал коротенькими руками саван свой и визжал:
- Мне не надо сумасшедших!
А человек на костылях орал в голову ему:
- Пре-освящен-ному-с...
Дед, бабушка да и все люди всегда говорили, что в больнице морят людей,- я считал свою жизнь поконченной.
Подошла ко мне женщина в очках и тоже в саване, написала что-то на чёрной доске в моём изголовье,- мел сломался, крошки его посыпались на голову мне.
- Тебя как зовут? - спросила она.
- Никак.
- У тебя же есть имя?
- Нет.
- Не дури, а то высекут!
Я и до неё был уверен, что высекут, а потому не стал отвечать ей.
Она фыркнула, точно кошка, и кошкой, бесшумно, ушла.
Зажгли две лампы, их жёлтые огни повисли под потолком, точно чьи-то потерянные глаза, висят и мигают, досадно ослепляя, стремясь сблизиться друг с другом.
В углу кто-то сказал:
- Давай в карты играть? - Как же я без руки-то?
- Ага, отрезали тебе руку!
Я тотчас сообразил: вот - руку отрезали за то, что человек играл в карты.
А что сделают со мной перед тем, как уморить меня?
Руки мне жгло и рвало, словно кто-то вытаскивал кости из них.
Я тихонько заплакал от страха и боли, а чтобы не видно было слёз, закрыл глаза, но слёзы приподнимали веки и текли по вискам, попадая в уши.
Пришла ночь, все люди повалились на койки, спрятавшись под серые одеяла, с каждой минутой становилось всё тише, только в углу кто-то бормотал:
- Ничего не выйдет, и он - дрянь, и она - дрянь...
Написать бы письмо бабушке, чтобы она пришла и выкрала меня из больницы, пока я еще жив, но писать нельзя: руки не действуют и не на чём.
Попробовать - не удастся ли улизнуть отсюда?
Ночь становилась всё мертвее, точно утверждаясь навсегда.
Тихонько спустив ноги на пол, я подошёл к двери, половинка её была открыта,- в коридоре, под лампой, на деревянной скамье со спинкой, торчала и дымилась седая ежовая голова, глядя на меня тёмными впадинами глаз.
Я не успел спрятаться.
- Кто бродит?
Подь сюда!
Голос не страшный, тихий.
Я подошёл, посмотрел на круглое лицо, утыканное короткими волосами,- на голове они были длиннее и торчали во все стороны, окружая её серебряными лучиками, а на поясе человека висела связка ключей.
Будь у него борода и волосы длиннее, он был бы похож на апостола Петра.
- Это - варёны руки?
Ты чего же шлёндаешь ночью?
По какому закону?
Он выдул в грудь и лицо мне много дыма, обнял меня тёплой рукой за шею и привлёк к себе.
- Боишься?
- Боюсь!
- Здесь все боятся вначале. А бояться нечего.
Особливо со мной - я никого в обиду не дам...
Курить желаешь?
Ну, не кури.
Это тебе рано, погоди года два...
А отец-мать где?