Он кажется мне окруженным бездонною пустотой; если подойти к нему ближе - куда-то провалишься.
И я чувствую в нем нечто родственное кочегару Шу-мову.
Хотя приказчик в глаза и за глаза восхищается его умом, но есть минуты, когда ему так же, как и мне, хочется разозлить, обидеть старика.
- А ведь обманщик ты для людей,- вдруг говорит он, задорно глядя в лицо старика.
Старик, лениво усмехаясь, отзывается:
- Один господь без обмана, а мы - в дураках живем; ежели дурака не обмануть - какая от него польза?
Приказчик горячится:
- Не все же мужики - дураки, ведь купцы-то из мужиков выходят!
- Мы не про купцов беседу ведем.
Дураки жуликами не живут.
Дурак свят, в нем мозги спят...
Старик говорит всё более лениво, и это очень раздражает.
Мне кажется, что он стоит на кочке, а вокруг него - трясина.
Рассердить его нельзя, он недосягаем гневу или умеет глубоко прятать его.
Но часто бывало, что он сам начинал привязываться ко мне,- подойдет вплоть и, усмехаясь в бороду, спросит:
- Как ты французского-то сочинителя зовешь - Понос?
Меня отчаянно сердит эта дрянная манера коверкать имена, но, сдерживаясь до времени, я отвечаю:
- Понсон де Террайль.
- Где теряет?
- А вы не дурите, вы не маленький.
- Верно, не маленький.
Ты чего читаешь?
- Ефрема Сирина.
- А кто лучше пишет: гражданские твои али этот?
Я молчу.
- Гражданские-то о чем больше пишут? - не отстает он.
- Обо всем, что в жизни случается.
- Стало быть, о собаках, о лошадях,- это они случаются.
Приказчик хохочет, я злюсь.
Мне очень тяжело, неприятно, но, если я сделаю попытку уйти от них, приказчик остановит:
- Куда?
А старик пытает меня:
- Ну-ка, грамотник, разгрызи задачу: стоят перед тобой тыща голых людей, пятьсот баб, пятьсот мужиков, а между ними Адам, Ева - как ты найдешь Адам-Еву?
Он долго допрашивает меня и, наконец, с торжеством объявляет:
- Дурачок, они ведь не родились, а созданы, значит - у них пупков нет!
Старик знает бесчисленное множество таких "задач", он может замучить ими.
Первое время дежурств в лавке я рассказывал приказчику содержание нескольких книг, прочитанных мною, теперь эти рассказы обратились во зло мне: приказчик передавал их Петру Васильеву, нарочито перевирая, грязно искажая.
Старик ловко помогал ему в этом бесстыдными вопросами; их липкие языки забрасывали хламом постыдных слов Евгению Гранде, Людмилу, Генриха IV.
Я понимал, что они делают это не со зла, а со скуки, но мне от этого было не легче.
Сотворив грязь, они рылись в ней, как свиньи, и хрюкали от наслаждения мять и пачкать красивое - чужое, непонятное и смешное им.
Весь Гостиный двор, всё население его, купцы и приказчики жили странной жизнью, полною глуповатых по-детски, но всегда злых забав.
Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление,- это до такой степени вошло у всех в привычку, что уже не доставляло удовольствия обманщикам.
Поймав пару крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны, кусают друг друга; а иногда обольют крысу керосином и зажгут ее.
Навязывали на хвост собаке разбитое железное ведро; собака в диком испуге, с визгом и грохотом мчалась куда-то, люди смотрели и хохотали.
Было много подобных развлечений, казалось, что все люди - деревенские в особенности - существуют исключительно для забав Гостиного двора.
В отношении к человеку чувствовалось постоянное желание посмеяться над ним, сделать ему больно, неловко.
И было странно, что книги, прочитанные мною, молчат об этом постоянном, напряженном стремлении людей издеваться друг над другом.
Одна из таких забав Гостиного двора казалась мне особенно обидной и противной.
Внизу, под нашей лавкой, у торговца шерстью и валяными сапогами был приказчик, удивлявший весь Нижний базар своим обжорством; его хозяин хвастался этой способностью работника, как хвастаются злобой собаки или силою лошади.
Нередко он вызывал соседей по торговле на пари: