Однажды старцы подрались. Петр Васильев, с неожиданной ловкостью отшлепав товарища по щекам, обратил его в бегство и, устало отирая пот с лица, крикнул вслед бегущему:
- Смотри - это на тебя грех ляжет!
Ты, окаянный, длань мою во грех-то ввел, тьфу тебе!
Он особенно любил упрекать всех товарищей своих, что они недостаточно тверды верой и все впадают в "нетовщину".
- Это всё Алексаша вас смущает,- какой ведь петух запел!
Нетовщина раздражала и, видимо, пугала его, но на вопрос: в чем суть этого учения? - он отвечал не очень вразумительно:
- Нетовщина - еретичество самое горькое, в нем - один разум, а бога нет!
Вон в козаках, чу, ничего уж и не почитают, окромя Библии, а Библия это от немцев саратовских, от Лютора, о коем сказано: "имя себе прилично сочета: воистину бо - Лютор, иже лют глаголется, люте бо, любо люто!"
Называются не-товцы шалопутами, а также штундой, и всё это - от Запада, от тамошних еретиков.
Притопывая изуродованной ногой, он говорил холодно и веско:
- Вот кого новообрядствующей-то церкви надо гнать, вот кого зорить да жечь!
А не нас, мы - искони Русь, наша вера истинная, восточная, корневая русская вера, а это всё - Запад, искаженное вольнодумство!
От немцев, от французов - какое добро?
Вон они в двенадцатом-то году...
Увлекаясь, он забывал, что перед ним мальчишка, крепкой рукою брал меня за кушак и, то подтягивая к себе, то отталкивая, говорил красиво, взволнованный, горячо и молодо:
- Блуждает разум человеч в дебрях вымыслов своих, подобно лютому волку блуждает он, диаволу подчиненный, истязуя душеньку человечью, божий дар!
Что выдумали, бесовы послушники?
Богомилы, через которых вся нетовщина пошла, учили: сатана-де суть сын господень, старшой брат Исуса Христа,- вот куда доходили!
Учили также: начальство - не слушать, работу - не работать, жен, детей - бросить; ничего-де человеку не надо, никакого порядка, а пускай человек живет как хочет, как ему бес укажет.
Вон опять явился Алексашка этот, о, черви...
Случалось, что в это время приказчик заставлял меня что-либо делать, я отходил от старика, но он, оставаясь один на галерее, продолжал говорить в пустоту вокруг себя:
- О бескрылые души, о котята слепорожденные,- камо бегу от вас?
И потом, откинув голову, упираясь руками в колени, долго молчал, пристально и неподвижно глядя в зимнее, серое небо.
Он стал относиться ко мне более внимательно и ласково; заставая меня за книгой, гладил по плечу и говорил:
- Читай, малый, читай, годится! Умишко у тебя будто есть; жаль старших не уважаешь, со всеми зуб за зуб, ты думаешь - это озорство куда тебя приведет?
Это, малый, приведет тебя не куда иначе, как в арестантские роты.
Книги - читай, однако помни - книга книгой, а своим мозгом двигай! Вон у хлыстов был наставник Данило, так он дошел до мысли, что-де ни старые, ни новые книги не нужны, собрал их в куль да - в воду!
Да... Это, конечно, тоже - глупость! Вот и Алексаша, песья голова, мутит...
Он всё чаще вспоминал про этого Алексашу и однажды, придя в лавку озабоченный, суровый, объявил приказчику:
- Александра Васильев здесь, в городе, вчера прибыл!
Искал, искал его - не нашел. Скрывается! Посижу, поди-ка заглянет сюда...
Приказчик недружелюбно отозвался:
- Я ничего не знаю, никого!
Кивнув головою, старик сказал:
- Так и следует: для тебя - все люди покупатели да продавцы, а иных нет!
Угости-ка чайком...
Когда я принес большой медный чайник кипятку, в лавке оказались гости: старичок Лукиян, весело улыбавшийся, а за дверью, в темном уголке, сидел новый человек, одетый в теплое пальто и высокие валяные сапоги, подпоясанный зеленым кушаком, в шапке, неловко надвинутой на брови.
Лицо у него было неприметное, он казался тихим, скромным, был похож на приказчика, который только что потерял место и очень удручен этим.
Петр Васильев, не глядя в его сторону, что-то говорил, строго и веско, а он судорожным движением правой руки всё сдвигал шапку: подымет руку, точно собираясь перекреститься, и толкнет шапку вверх, потом - еще и еще, а сдвинув ее почти до темени, снова туго и неловко натянет до бровей.
Этот судорожный жест заставил меня вспомнить дурачка Игошу Смерть в Кармане.
- Плавают в мутной нашей речке разные налимы и всё больше мутят воду-то,- говорил Петр Васильев.
Человек, похожий на приказчика, тихо и спокойно спросил:
- Это ты - про меня, что ли?
- Хоть бы и про тебя...
Тогда человек еще спросил, негромко, но очень задушевно:
- Ну, а про себя как ты скажешь, человек?
- Про себя я только богу скажу - это мое дело...
- Нет, человек, и мое тоже,- сказал новый торжественно и сильно.- Не отвращай лица твоего от правды, не ослепляй себя самонамеренно, это есть великий грех пред богом и людьми!
Мне нравилось, что он называет Петра Васильева человеком, и меня волновал его тихий, торжественный голос.
Он говорил так, как хорошие попы читают