- Любовь,- бормочет Капендюхин, смущаясь,- какая там любовь?
- Вы, такой прекрасный молодец, очень хорошо знаете про любовь,говорит женщина просто.
Мастерская трясется от хохота, а Ситанов ворчит Капендюхину:
- Дура, коли не хуже!
Эдакую можно любить только от великой тоски, как всем известно...
Он бледнеет от вина, на висках у него жемчужинами выступил пот, умные глаза тревожно горят.
А старик Гоголев, покачивая уродливым носом, отирает слезы с глаз пальцами и спрашивает:
- Деток у тебя сколько было?
- Дитя у нас было одно...
Над столом висит лампа, за углом печи - другая.
Они дают мало света, в углах мастерской сошлись густые тени, откуда смотрят недописанные, обезглавленные фигуры.
В плоских серых пятнах, на месте рук и голов, чудится жуткое,- больше, чем всегда, кажется, что тела святых таинственно исчезли из раскрашенных одежд, из этого подвала.
Стеклянные шары подняты к самому потолку, висят там на крючках, в облаке дыма, и синевато поблескивают.
Жихарев беспокойно ходит вокруг стола, всех угощая, его лысый череп склоняется то к тому, то к другому, тонкие пальцы всё время играют.
Он похудел, хищный нос его стал острее; когда он стоит боком к огню, на щеку его ложится черная тень носа.
- Пейте, ешьте, друзья,- говорит он звонким тенором.
А женщина поет хозяйственно: - Что вы, куманек, беспокоитесь?
У всякого своя рука, свой аппетит; больше того, сколько хочется,- никто не может съесть!
- Отдыхай, народ! - возбужденно кричит Жихарев.- Друзья мои, все мы рабы божьи, давайте споем "Хвалите имя"...
Песнопение не удается; все уже размякли, опьянев от еды и водки В руках Капендюхина - двухрядная гармония, молодой Виктор Салаутин, черный и серьезный, точно вороненок, взял бубен, водит по тугой коже пальцем, кожа глухо гудит, задорно брякают бубенчики.
- Р-русскую! - командует Жихарев.- Кумушка, пожалуйте!
- Ах,- вздыхает женщина, вставая,- как вы беспокоитесь!
Выходит на свободное место и стоит на нем прочно, как часовня.
На ней широкая коричневая юбка, желтая батистовая кофта и алый платок на голове.
Задорно вопит гармоника, звонят ее колокольчики, брякают бубенцы, кожа бубна издает звук тяжелый, глухо вздыхающий; это неприятно слышать: точно человек сошел с ума и, охая, рыдая, колотит лбом о стену.
Жихарев не умеет плясать, он просто семенит ногами, притопывает каблуками ярко начищенных сапог, прыгает козлам н всё не в такт разымчивой музыке.
Ноги у него - точно чужие, тело некрасиво извивается, он бьется, как оса в паутине или рыба в сети,- это невесело.
Но все, даже пьяные, смотрят на его судороги внимательно, все молча следят за его лицом и руками.
Лицо Жихарева изумительно играет, становясь то ласковым и сконфуженным, то вдруг гордым, и - сурово хмурится; вот он чему-то удивился, ахнул, закрыл на секунду глаза, а открыв их,- стал печален.
Сжав кулаки, он крадется к женщине и вдруг, топнув ногой, падает на колени перед нею, широко раскинув руки, подняв брови, сердечно улыбаясь.
Она смотрит на него сверху вниз с благосклонной улыбкой и предупреждает спокойно:
- Устанете вы, куманек!
Она пытается умильно прикрыть глаза, но эти глаза, объемом в трехкопеечную монету, не закрываются, и ее лицо, сморщившись, принимает неприятное выражение.
Она тоже не умеет плясать, только медленно раскачивает свое огромное тело и бесшумно передвигает его с места на место.
В левой руке у нее платок, она лениво помахивает им; правая рука уперта в бок - это делает ее похожею на огромный кувшин.
А Жихарев ходит вокруг этой каменной бабы, противоречиво изменяя лицо,- кажется, что пляшет не один, а десять человек, все разные: один тихий, покорный; другой - сердитый, пугающий; третий - сам чего-то боится и, тихонько охая, хочет незаметно уйти от большой неприятной женщины.
Вот явился еще один - оскалил зубы и судорожно изгибается, точно раненая собака.
Эта скучная, некрасивая пляска вызывает у меня тяжелое уныние, будит нехорошие воспоминания о солдатах, прачках и кухарках, о собачьих свадьбах.
В памяти тихие слова Сидорова:
"В этом деле все - врут, это уж такое дело - стыдно всем, никто никого не любит, а просто - баловство..."
Я не хочу верить, что "все врут в этом деле",- как же тогда Королева Марго?
И Жихарев не врет, конечно.
Я знаю, что Ситанов полюбил "гулящую" девицу, а она заразила его постыдной болезнью, но он не бьет ее за это, как советуют ему товарищи, а нанял ей комнату, лечит девицу и всегда говорит о ней как-то особенно ласково, смущенно.
Большая женщина всё качается, мертво улыбаясь, помахивая платочком, Жихарев судорожно прыгает вокруг ее, я смотрю и думаю: неужели Ева, обманувшая бога, была похожа на эту лошадь?
У меня возникает чувство ненависти к ней.
Безликие иконы смотрят с темных стен, к стеклам окон прижалась темная ночь.
Лампы горят тускло в духоте мастерской; прислушаешься, и - среди тяжелого топота, в шуме голосов выделяется торопливое падение капель воды из медного умывальника в ушат с помоями.
Как всё это не похоже на жизнь, о которой я читал в книгах!
Жутко не похоже.
Вот, наконец, всем стало скучно. Капендюхин сует гармонику в руки Салаутина и кричит: