Пытались догадаться о том, что будет с ними после смерти, а у порога мастерской, где стоял ушат для помоев, прогнила половица, из-под пола в эту сырую, гнилую, мокрую дыру несло холодом, запахом прокисшей земли, от этого мерзли ноги; мы с Павлом затыкали эту дыру сеном и тряпками.
Часто говорили о том, что надо переменить половицу, а дыра становилась всё шире, во дни вьюг из нее садило, как из трубы, люди простужались, кашляли.
Жестяной вертун форточки отвратительно визжал, его похабно ругали, а когда я его смазал маслом, Жихарев, прислушавшись, сказал:
- Не визжит форточка, и - стало скушней...
Приходя из бани, ложились в пыльные и грязные постели - грязь и скверные запахи вообще никого не возмущали.
Было множество дрянных мелочей, которые мешали жить, их можно было легко извести, но никто не делал этого.
Часто говорили:
- Никто людей не жалеет, ни бог, ни сами себя...
Но когда мы, я и Павел, вымыли изъеденного грязью и насекомыми, умирающего Давидова, нас подняли на смех, снимали с себя рубахи, предлагая нам обыскать их, называли банщиками и вообще издевались так, как будто мы сделали что-то позорное и очень смешное.
С Рождества вплоть до великого поста Давидов лежал на полатях, затяжно. кашляя, плевал вниз шматками пахучей крови, не попадая в ушат с помоями, кровь шлепалась на пол; по ночам он будил людей бредовыми криками.
Почти каждый день говорили:
- Надо бы его в больницу свезти!
Но сначала у Давидова оказался просроченным паспорт, потом ему стало лучше, а под конец решили:
- Всё равно скоро умрет!
Он и сам обещал:
- Я - скоро!
Он был тихий юморист и тоже всегда старался разогнать злую скуку мастерской шуточками,- свесит вниз темное костлявое лицо и свистящим голосом возглашает:
- Народ, слушай голос вознесенного на полати... И складно говорил грустную чепуху:
На полатях я живу,
Просыпаюсь рано,
И во сне и наяву
Едят меня тараканы...
- Не унывает! - восхищалась публика.
Иногда я с Павлом забирался к нему,- он шутил натужно:
- Чем потчевать, дорогие гости?
Паучка свеженького - не желаете?
Умирал он медленно, и это очень надоело ему; он говорил с искренней досадой:
- Никак не могу помереть, просто беда!
Его бесстрашие перед смертью очень пугало Павла, он будил меня по ночам и шептал:
- Максимыч, кажись, помер он...
Вот помрет ночью, а мы будем лежать под ним, ах, господи!
Боюсь я покойников...
Или говорил:
- Ну, что жил, зачем?
Двадцать лет не минуло, а уж умирает...
Однажды, лунною ночью, он разбудил меня и, глядя испуганно вытаращенными глазами, сказал:
- Слушай!
На полатях хрипел Давидов, торопливо и четко говоря:
- Дай-ко сюда, да-ай...
Потом начал икать.
- Умирает, ей-богу, вот увидишь! - волновался Павел.
Я весь день возил на себе снег со двора в поле, очень устал, мне хотелось спать, но Павел просил меня:
- Не спи, пожалуйста, Христа ради, не спи!
И вдруг, вскочив на колени, неистово закричал:
- Вставайте, Давидов помер!
Кое-кто проснулся, с постелей поднялось несколько фигур, раздались сердитые вопросы.
Капендюхин влез на полати и удивленно сказал:
- В сам-деле умер будто... хоша - тепленький...
Стало тихо.
Жихарев перекрестился и, кутаясь в одеяло, сказал: