- И выходит, Фрэнк, - печально сказала Батшеба, ее голос, такой сочный и звонкий прошлым летом, теперь стал глухим и бесцветным, - выходит, что ты потерял за месяц больше ста фунтов на этих ужасных скачках!
Ах, Фрэнк, как это жестоко! Прямо безумие с твоей стороны так разбрасывать мои деньги!
Нам придется отказаться от фермы - вот чем дело кончится!
- Вздор! При чем тут жестокость!
Ну вот, сейчас опять забьют фонтаны! Ты верна себе!
- Обещай мне, что не поедешь в Бедмут на следующей неделе! Обещаешь? умоляла она.
У нее бурно накипали слезы, но она сдерживала их усилием воли, и глаза оставались сухими.
- А почему бы мне не поехать? Признаться, я подумывал о том, чтобы взять тебя с собой, если выпадет погожий денек.
- Ни за что! Ни за что!
Я готова сделать крюк в сто миль, лишь бы объехать это место!
Даже его название мне ненавистно!
- Но дело-то вовсе не в том, буду ли я присутствовать на скачках или же останусь дома.
Так и знай, ставки преспокойно заносятся в книгу задолго до начала скачек.
Поедем мы туда или нет в будущий понедельник - от этого дело не изменится.
- Неужели ты хочешь сказать, что уже сделал ставку и на этих скачках! воскликнула она, с отчаянием глядя на него.
- Да ну же, не будь дурочкой!: Выслушай меня!
Я вижу, Батшеба, ты растеряла всю свою былую отвагу и задор, и клянусь честью, если б я знал, какое у тебя цыплячье сердце под маской смелости, я бы ни за что... уж я знаю что!
В темных глазах Батшебы можно было уловить блеск негодования, когда она после этой реплики резко отвернулась от мужа.
Некоторое время она продолжала ехать молча. Несколько увядших до срока листьев сорвались с ветвей, нависавших в этом месте над дорогой, и, покружившись в воздухе, упали на землю.
На гребне холма появилась женщина.
Подъем был такой крутой, что она почти поравнялась с супругами, прежде чем они ее заметили.
Трой подошел к двуколке, собираясь сесть в нее, и уже занес ногу на подножку, когда женщина прошла сзади него.
Хотя сгущались сумерки и под деревьями было темно, Батшеба успела разглядеть, как бедно одета женщина и какое печальное у нее лицо.
- Скажите, пожалуйста, сэр, не знаете ли вы, в котором часу закрывается на ночь кэстербриджский Дом призрения? - обратилась она к Трою, стоявшему к ней спиной.
Трой заметно вздрогнул при звуках ее голоса, но быстро овладел собой и даже не обернулся в ее сторону.
- Не знаю, - глухо ответил он.
Услыхав эти слова, женщина подняла голову, впилась глазами в его профиль и узнала солдата, одетого фермером.
На лице ее появилось какое-то сложное выражение, одновременно и радости и страдания.
Она истерически вскрикнула и рухнула на землю.
- Ах, бедняжка! - воскликнула Батшеба, собираясь выпрыгнуть из двуколки.
- Сиди на месте и смотри за лошадью! - повелительно крикнул Трой, бросая ей вожжи и кнут.
- Гони лошадь в гору. Я позабочусь о женщине.
- Но я...
- Слыхала?
Н-но, Крошка!
Лошадь, двуколка и Батшеба тронулись дальше.
- Скажи, ради бога, как ты здесь очутилась?
Я думал, ты уехала на край света или умерла!
Почему ты не писала мне? - непривычным для него ласковым тоном торопливо спрашивал Трой, поднимая женщину.
- Мне было боязно.
- Есть у тебя деньги?
- Ни гроша.
- Великий боже! Какая досада, что я не могу тебе дать побольше!
Вот возьми... Ах, да тут сущие пустяки!
Это все, что у меня осталось.
Понимаешь ли, у меня нет ничего, кроме того, что я получил из рук жены, и сейчас я не могу у нее попросить. Женщина не отвечала ни слова.
- Слушай. У меня всего минута, - продолжал он.
- Куда ты идешь так поздно?
В кэстербриджский Дом призрения?
- Да. Я надумала пойти туда.